Вспышки цвета

Было ясное утро, и Римус шёл в одиночестве. Солнце едва взошло, но не было ни тумана, ни росы: только открывающиеся на много миль вперёд виды. В лучах рассветного солнца горы вокруг поблёскивали золотом, и казалось, что ещё немного и их можно будет коснуться. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь криками просыпающихся птиц и шуршанием мантии Римуса, цепляющей на ходу травинки. Вид был прекрасным, но Римус чувствовал лишь боль в горле, пустоту в животе и колючее покалывание в глазах. Прошло три ночи, каждую из которых он провёл в одних и тех же четырёх серых стенах, где бодрствование и сон слились в одно целое, воспоминания перетекали в сны, слёзы на его щеках превратились в сухую соль, а в груди зияла дыра. Тонкс всё ещё была без сознания, удерживаемая подальше от внешнего мира. Целители поддерживали её сон, чтобы позволить своему заклинанию очистить, сшить и укрепить все важные части под её кожей, в которые въелось проклятие. Римус навещал её каждый день — проскальзывая в наименее популярные часы для посещений — не в силах удержаться от того, чтобы своими глазами убедиться в том, что она всё ещё дышит. В последний раз, когда он видел её, на щеках девушки вновь появился румянец, а розовые волосы, больше не прилипшие ко лбу, выглядели чистыми и пушистыми. Она выглядела точно так же, как в те безмятежные, словно украденные, утренние часы, когда он, просыпаясь, видел её лежащей рядом в своей постели в доме на Площади Гриммо. Открывая глаза и видя, как он смотрит на неё, она дарила ему улыбку, подобную восходящему солнцу, просовывала свою обнажённую ножку между его ног… Здорово, а я тут решила заскочить… Римус принёс ей нарциссы и, не имея вазы, равно как и денег на её покупку, придумал кое-что другое: простое и практичное. Его букетик выглядел ничтожным и унылым рядом с огромным розово-лиловым цветущим букетом — гораздо более подходящим Тонкс по духу, — который уже стоял на маленьком столике у её кровати. Поэтому Римус решил поставить нарциссы в этот букет, позволив жёлтым бутончикам утонуть в массе пионов и роз. Вся прикроватная тумбочка была завалена открытками, расставленными так, чтобы изображения были обращены в сторону её подушки. Он узнал некоторые из подписанных внутри имён — коллег-авроров, друзей детства, товарищей из Хаффлпаффа, которых она упоминала в своих школьных историях, — но некоторые были ему незнакомы. Он бросил взгляд на сообщения — некоторые из которых были настолько длинными, что занимали каждый сантиметр открытки, — понимая, что именно эти молодые, цельные, жизнерадостные люди должны окружать Тонкс. Её тайная жизнь подошла к концу — Ежедневный пророк сообщил о возвращении Волдеморта, а травмы Тонкс в Отделе Тайн не позволяли больше скрывать её причастность к Ордену Феникса. Теперь она могла снова быть собой: целиком и полностью, без необходимости прятаться в полуразрушенном доме и без маленьких пирушек на троих. Тед и Андромеда узнали правду о работе, которой их дочь была занята весь прошедший год, после разговора с Грозным Глазом. Они договорились, что они втроём сообщат ей о смерти Сириуса, и от мысли о реакции Тонкс Римуса накрывала волна невозможной грусти. Их зарождающиеся отношения, поразительная связь двух изгнанников своего семейства, оборвались в раз. Римус не мог выразить, какое удовольствие ему доставляло видеть их рядом с одинаковыми озорными ухмылками на лицах и таким же одинаковым стремлением творить хаос. Больше Тонкс и Сириусу не доведётся смеяться вместе, а у Римуса не доставало сил, чтобы сказать ей об этом лично. Если бы он даже попытался найти слова, описывающие, как при падении тело Сириуса изогнулось, словно молодой месяц, и выражающие взгляд в его глазах, когда он понял, что погиб, Римус сломался бы. Он упал бы перед ней, нуждаясь в её объятиях, в запахе её кожи и тепле её поцелуя, а это было недопустимо. Сириус умер, но Тонкс всё ещё жива. Римус не мог изменить первого, но он сделает всё, что в его силах, чтобы гарантировать второе. И первое, что он должен сделать, — это находиться подальше от неё, о чём он сообщит ей, как только она, здоровая и на пороге новой жизни, выйдет из больницы. Медленно и бесшумно шагая по каменному мосту, ведущему в вестибюль, Римус не мог отделаться от странного ощущения, что он, ниже ростом и младше, бежит следом за тремя друзьями. В его горле словно застыл призрак былого смеха, но он не издал ни звука, и выражение его лица не изменилось. Когда он проходил через вестибюль, поднимался по мраморной лестнице и спускался по первому коридору, он видел — на долю секунды — чёрные глаза, заострённые красно-золотые выпускные шляпы. Кто-то подмигивал ему и говорил… — СТОП! Остановитесь сейчас же, или я Вас оглушу! Римус не подпрыгнул, а лишь медленно повернулся к светловолосому коренастому мальчишке с жёлто-чёрным значком старосты на груди, который театральным жестом нацелился на Римуса своей палочкой. — Доброе утро, Эрни, — поздоровался Римус, доброжелательно улыбнувшись. — Вижу, ты тоже посещал уроки Гарри. — Что? Откуда Вы…? — на мгновение заколебался Эрни, немного опуская палочку, прежде чем решительно выдвинуть подбородок. — Неважно! Что Вы делаете в Хогвартсе? Вы больше не можете здесь преподавать, а Вы… ну, Вы… — щёки Эрни залились румянцем. — Вы не можете просто ходить по коридорам! Если бы Эрни произнёс ошеломляющее заклинание сейчас, то оно пролетело бы мимо левого уха Римуса и, вероятно, попало бы в особенно невезучий портрет позади него. — Попробуй ещё немного расслабить колени, — посоветовал Римус. — Представь себе невидимую линию, проходящую от кончика палочки к цели — так будет немного легче прицелиться. — О… точно, — заметил Эрни, подозрительно осматривая свою палочку, прежде чем пошевелить ногами. — Ну как? — спросил Римус. — Гораздо лучше, — признал Эрни. — Даёт больше контроля и … стоп! Вы не должны… Докажите, что не замышляете чего-то гнусного, иначе я оглушу Вас и доложу об этом главе своего факультета! Откуда мне знать, что Вы не шпион или убийца, засланный в Хогвартс Тем-Кого-Нельзя-Называть? — Всё может быть, — согласился Римус. — Очень хорошо, что ты на чеку. Но тебе придётся поверить мне на слово — у меня встреча с профессором Дамблдором. — Ах вот оно что? — сказал Эрни, всё с тем же видом напыщенной доблести. — С какой целью? Вас снова принимают на работу? — Я искренне сомневаюсь в этом, — ответил Римус. — Кстати, прими, пусть и немного запоздало, мои поздравления с твоими оценками за третий курс. Насколько я помню, одними из лучших на курсе. Повторение Красных колпаков всё же дало результат. — Эээ… спасибо, — ответил Эрни, чувствуя, как гордо вздымается его грудь. — Они попались мне на СОВ, так что… — Опусти палочку, Эрни. — Или что? — спросил он, немного сбитый с толку тем, как резко перебил его Римус. Голова Римуса склонилась в сторону коридора. — Или благородный факультет Хаффлпафф грозит потерять несколько очков ещё до того, как начнётся завтрак. — Мистер Макмиллан! Эрни подпрыгнул и поспешно сунул палочку обратно в нагрудный карман мантии. — Поскольку Вы, похоже, единственный ученик, который не спит в этот час, посмею предположить, что, собирая свои вещи, Вы бы провели время с гораздо большей пользой, нежели бесцельно шатаясь по коридору, — сказала профессор МакГонагалл, поджимая губы с выражением лица, которое было слишком хорошо знакомо Римусу, и поворачиваясь к мальчику спиной. — Римус, полагаю, директор готов принять Вас. Эрни покраснел и пробормотал что-то (старосты… бдительность… военное время), бросив виноватый взгляд на Римуса, ответившего ему быстрой улыбкой. Нельзя было отвечать недоверию Эрни тем же — с началом открытой войны страна и так уже стала погружаться в паранойю. Тем не менее, сложно было сопротивляться воспоминаниям о том годе, когда его появление в этих коридорах вызывало совсем другие приветствия — «Здравствуйте, профессор Люпин!» от студента, последнее эссе которого было на порядок лучше предыдущего; застенчивую ухмылку гриффиндорского баламута; привычный кивок, выражающий уважение, от проходящего мимо коллеги. Его накрыло всепоглощающее желание поскорее оказаться в четырёх стенах своего серого домишки, оставшись один на один со своей болью, и погрузиться в уже привычное состояние бессонницы и одиночества, где ему не нужно было надевать на себя маску полного спокойствия. — Полагаю, что приглашая Вас в замок в столь раннее время, директор надеялся избежать излишнего внимания со стороны студентов, но, видимо, у одного из наших старост свой взгляд на вещи. Тем не менее, профессор Дамблдор ждет Вас. Они направились к кабинету Дамблдора вместе. Римус ценил её резкость — сам факт того, что ей никогда и в голову не могло прийти ходить вокруг него на цыпочках. Добравшись до клыкастой горгульи, стоявшей у входа в кабинет Дамблдора, они остановились. — Пароль — Парма Фиолет, — подсказала МакГонагалл, внимательно посмотрев в лицо мужчины. — Берегите себя, Римус, — сказала она, коснувшись его плеча, прежде чем зашагать прочь по коридору. Ему показалось, что он услышал всхлип. Будучи студентом, Римус дважды за семестр бывал в этом круглом кабинете. Принимая Римуса в школу, Дамблдор дал родителям мальчика обещание проводить эти встречи, и директор ни разу не нарушил своего слова за все семь лет. Римус сидел на гладком, прохладном кожаном кресле перед столом Дамблдора, прислушиваясь к мерному гудению серебряных предметов вокруг него и желая рассмотреть поближе все до единого, но так и не набравшись смелости попросить об этом. Порой в воздухе пахло ладаном, порой красивыми редкими растениями, подаренными директору профессором Спраут, а порой просто свежим воздухом шотландского высокогорья, проникающим через окно летом. Поднимаясь по лестнице, Римус попытался вновь ощутить то чувство приятного возбуждения, предшествовавшее таким встречам, но понял, что это невозможно: оно осталось в тех временах, когда Сириус, Джеймс и Лили, живые, тоже были где-то в замке. Но в этот день, как и в каждый последующий, Джеймс и Лили лежали под землей в Годриковой впадине, а Сириус… Сириуса не было нигде. — А, Римус. Спасибо что пришли. Дамблдор, улыбаясь, указал на зелёное кожаное кресло. Словно прочитав мысли Римуса, он начал: — Я помню, как мы впервые провели одну из наших маленьких бесед в этом кабинете. Подходила к концу Ваша первая неделя в Хогвартсе, и Вы спокойно сообщили мне, что Ваше единственное намерение — усердно учиться и избегать любых неприятностей. Но когда Вы заговорили о своих соседях по комнате, в Ваших глазах мелькнул лёгкий блеск, который я помню до сих пор. Подозреваю, что уже тогда Ваши грандиозные планы проводить свою жизнь в отдалении от всех ради учёбы были на пути к полному провалу. — Двадцать пять лет назад, — мягко сказал Римус. — Как давно это было. — Да, — согласился Дамблдор. — И нет. Воцарилась тишина. Весёлость исчезла с лица Дамблдора, морщинки стали глубже, а глаза помрачнели. — Мне очень жаль, Римус, — проговорил он. Римус закрыл глаза. — Сириус получит полное оправдание от Министерства. Я приложил все усилия, чтобы представить его к посмертной награде за заслуги. Знаю, что Сириуса такие вещи заботили мало. Его настоящее наследие живёт в тебе, Гарри, любом другом человеке, которому посчастливилось знать его. Римус промолчал, думая о том, что у него ничего не осталось от его друга. В возрасте двадцати одного года, охваченный мстительным порывом, он уничтожил все фотографии, письма и воспоминания о Сириусе, превратившиеся в едкий чёрный дым и пламя высотой с деревья. Дом на Площади Гриммо, как и всё, что внутри, был на карантине. И снова это чувство поднялось в нём: тёмное и цепкое, оно было настолько сильным, что он почти забыл, где находится. — Римус? — напомнил ему о своём присутствии Дамблдор. — Да, — он резко открыл глаза, — простите, Альбус. Я… в последнее время очень мало спал. — Я всё понимаю, — вздохнул Дамблдор, сцепив пальцы. — На самом деле, это я должен извиняться за то, что вынужден попросить Вас кое о чём. Римусу казалось, что он знает, о чём пойдёт речь, и он почувствовал укол вины. Даже зная, что есть ещё кое-кто страдающий не меньше, чем он, Римус не смог найти слов, чтобы утешить молодого человека, когда-то бывшего малышом, защищать которого дал клятву Римус. Он подвёл его. — Гарри, — сказал Римус. — Я знаю, что не был рядом с ним с тех пор, как… с тех пор, как погиб Сириус. Я - плохая замена… но я могу попробовать, если Гарри это нужно. На мгновение на лице Дамблдора появилось такое нехарактерное для него удивление, что Римус сразу понял, насколько далёким от истины было его предположение. Была масса людей, способных поддержать Гарри лучше, чем он сам. Конечно же. — Как бы мне хотелось, чтобы это было причиной Вашего визита сюда, — тяжело проговорил он. На самом же деле, я хотел бы поговорить с Вами о конкретной задаче — долгосрочном задании для Ордена Феникса. — Я слушаю. Римус испытал странные эмоции, настолько чуждые всепоглощающей печали, обуревавшей его изнутри, что сначала он даже не понял, что это были за чувства. Это было желание, но желание другого рода: вырвать себя и свою боль из настоящего, положив её к ногам чего-то большего. Это было труднопреодолимое желание взяться за оружие. — Это миссия, которая, боюсь, потребует от Вас больше усилий, чем любая другая, в этой войне или предыдущей. Поэтому сегодня я не жду от Вас ответа. Я хочу, чтобы Вы обдумали предложение. Я не командир, поэтому я могу отправить Вас на задание только с Вашего согласия. — У Вас оно есть. Дамблдор покачал своей серебристо-седой головой. — Сначала послушайте, что я предлагаю — раньше я не замечал за Вами опрометчивости. Поймите, то, о чём я прошу, — серьёзное дело. — Что именно? — Фенрир Сивый вовсю вербует оборотней для дела Волдеморта. Вам хорошо известна природа обещаний, которые давали более уважаемые волшебным сообществом соратники Сивого, — возможность, наконец, обрести свободу, достоинство, попытки увидеть силу в собственном недуге — как тем, кто был укушен недавно, так и давно инфицированным. Всё больше отчаявшихся душ, изголодавшихся как телом, так и умом, пополняют его ряды. Сформировался лагерь. Мои данные прискорбно малы, но я подозреваю, что это то самое место, где обитатели перестают видеть себя частью волшебного мира, так что Сивый может беспрепятственно доносить им свои идеи о превосходстве оборотней. Именно там формируется армия Волдеморта, которая в полнолуние может превратиться в мощное орудие хаоса против всех несогласных. Римусу казалось, что по его коже побежали мурашки. В его пустом желудке бурлила кислота, а шрам от зубов на его талии, ощущался как никогда реальным. — Что я должен делать? — Шпионить на Орден Феникса, живя в лагере под прикрытием. Вам нужно будет придумать легенду: взять новое имя, продумать свою историю, изменить внешность. Любая информация, которую Вы добудете, должна быть передана мне напрямую. Слушая, как Дамблдор в общих чертах обрисовывает организацию их секретного канала связи, Римус отстранённо задавался вопросом, знал ли директор давным-давно, когда они вместе играли в плюй-камни на коврике в гостиной его родителей, что он заполучил на свою сторону человека, который однажды станет уникальным преимуществом? — Любые сведения, которые Вы сможете добыть о лагере, его передвижениях, самом Сивом — всё, что Вы посчитаете важным, — помогут нам устранить угрозу. Вы можете нарушить легенду только в случае крайней необходимости — если это спасёт жизни невинных людей. Если Вам вдруг понадобится аконитовое зелье, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы доставить его Вам. — Каковы временные рамки этого задания? — Неопределённые, — ответил Дамблдор как можно мягче. — Либо до тех пор, пока Вы больше не сможете оставаться там, либо пока лагерь не распадётся. Римус напряжённо кивнул. Итак, жизненный путь снова привёл его к Фенриру Сивому. Они никогда не встречались как двое мужчин, только как волк против четырёхлетнего ребёнка, трясущего его как тряпичную куклу и насыщая его кровь проклятой слюной в залитой кровью комнате. Это было в начале долгой карьеры Сивого, полной покалеченных и убитых жертв, ещё до того, как он сделал себе имя самого жестокого оборотня, которого когда-либо знал мир. Римус верил — вынужден был верить — что на самом деле не ликантропия сделала Сивого таким. Будь он человеком, он всё равно был бы чудовищем. Его ежемесячные преобразования были лишь инструментом, который он использовал, чтобы насытить свою жажду крови. Он объявил личность волка своей собственной, позволив границам между его разумом и разумом волка размыться до беспрецедентной степени по собственному желанию. Он был отклонением даже среди оборотней, но, при этом, объединившись с тёмными волшебниками, которые истребят всех до единого, как только те перестанут приносить пользу, каким-то образом позиционировал себя как их лидер. Римус собрал все остатки решимости, оставшиеся в его слабом теле. Предотвратить массовые заражения, жестокие убийства и не позволить Пожирателям смерти использовать его собратьев в качестве пешек — это дело, за которое стоит отдать жизнь. — Когда мне нужно приступить? — Как только почувствуете готовность. — Сегодня вечером. Я могу отправиться прямо сегодня. Бровь Дамблдора приподнялась, и очки-половинки съехали вниз по его длинному носу. — Я бы посоветовал Вам не торопиться. Важно, чтобы Вы чувствовали себя подготовленным. — Я единственный, кто может это сделать. Теперь, когда в возвращении Волдеморта больше никто не сомневается, это лишь вопрос времени, когда он решит поиграть мускулами, сея ужас. Нельзя терять время. Я готов. Я согласен это сделать. — Благодарю Вас за Ваше мужество. Я надеюсь, что Вы примете моё восхищение, а также мой совет перед отъездом: не забывайте друзей, которые есть у Вас. Место, куда Вы направляетесь, сделает всё возможное, чтобы истребить всё человеческое, что в Вас есть. Я не сомневаюсь, что Вы будете сопротивляться этому — Вы отлично знаете, кто Вы, — но всё же, если культура лагеря позволяет это, я считаю разумным время от времени возвращаться в более широкое общество. Хотя бы для того, чтобы плотно поужинать и насладиться компанией тех, кого Вы знаете. Несмотря на то, что те, кто знает Вас настоящего, будут далеко, Вы никогда не будете один. Не забывайте об этом. Римус кивнул, хотя и не согласился в глубине души. Он был и будет один — это он уже усвоил. Римус встал на ноги. — Прежде чем Вы уйдёте, я хотел бы сказать Вам пару слов о Гарри, — добавил Дамблдор, тоже медленно вставая. — Его тётя и дядя будут ждать его сегодня на вокзале Кингс-Кросс. Я предложил Аластору, Кингсли и как можно большему количеству Уизли тоже быть там. Так сказать, выступить единым фронтом, чтобы немного поднять ему настроение перед возвращением на Тисовую улицу. Почётный караул, если хотите. Римус хотел уехать тихо, не желая доставлять дискомфорт своим товарищам по Ордену своим присутствием, не желая печалить их прощаниями, которые только усложнят его отъезд, но в горле стоял ком: он действительно хотел увидеть Гарри и знал, без тени сомнения, что Сириус тоже хотел бы этого. — Конечно, — сказал он. — Я приду. ——- Римус знал, что надолго оставаться в замке не стоит — вскоре коридоры будут полны студентами. Он ускорил шаг, минуя одно знакомое место за другим, — зелёный гобелен; огромное окно высотой с его рост, сквозь которое проникал солнечный свет; сонно поскрипывающие доспехи; портреты, которые перешёптывались так тихо, что казалось, словно ветер шелестит листвой, — и, наконец, вышел на территорию замка. Солнце немного поднялось, стало жарче, а вокруг сияли ярко-зелёные поля. Озеро поблёскивало, и его тёмно-синие воды шевелились в тех местах, где, должно быть, двигалось щупальце. Римус ступал по сухой траве — ива, обманчиво безмятежная, словно ждала его. Он оглянулся на теперь уже далёкий замок, оконные щели которого напоминали множество глаз, и взглянул на большое дерево, не зная, зачем он пришёл сюда, зная лишь, что он здесь. Ветви дерева шевелились, словно приветствуя его. После яркого солнечного света наверху, глазам Римуса потребовалось время, чтобы привыкнуть к кромешной тьме туннеля. Впрочем, его это не заботило — он мог найти дорогу даже вслепую. Когда туннель сузился, и Римусу пришлось пригнуться, он провёл пальцами по глиняной стене, вдыхая такой ненавистный ему запах. В воздухе Визжащей Хижины чувствовался холодок, словно в её стенах действительно обитали призраки. Римус огляделся, рассматривая последствия многочисленных превращений: обгрызенные ножки стульев, половицы, усыпанные кусками древесины там, где он когда-то вырывал их когтями, коричневатые пятна давно засохшей крови, размазанные по обоям. Почему это место так и не было уничтожено? Почему оно осталось неизменным, словно тошнотворная святыня, напоминающая о годах боли и сумасшествия, которые он провёл здесь? Это явно делалось не из намерения поддержать миф о привидениях, обитающих там, — любой человек, попавший внутрь, сразу поймёт, что ни один призрак не мог оставить такие следы — только чудовище было способно на это. Римус попытался вспомнить о счастливых моментах, связанных с комнатой, в которой он стоял. Были времена, когда он приходил в себя, ощущая жёсткую шерсть Бродяги на своём голом плече и, моргая, словно в тумане видел над собой пару рогов. Были ночи, когда, даже среди жажды насилия и желания пробраться в замок, где были живая кровь и плоть, его собственное сознание начинало пробиваться на поверхность. Его друзья были рядом, и каким-то образом они могли разговаривать друг с другом, не нуждаясь в человеческих способах общения, и могли понять друг друга. У него не было той ясности ума, которая была у них — его друзей, чьи звериные тела были словно панцири, — он не мог контролировать волка внутри себя, но будучи рядом со своими друзьями, он не позволял безумию поглотить себя. Но в каждом воспоминании о скачущем Сохатом и прыгающем Бродяге присутствовали и бесшумные розовые крысиные лапы. Римусу хотелось бы, чтобы воспоминания о его друзьях оставались отдельным, незапятнанным будущими событиями миром, но это казалось невозможным. В этой лачуге не было воспоминаний о подлинной радости: сам её воздух вызывал у Римуса дрожь, и его тело инстинктивно отпрянуло от самой идеи о превращении, порождая в его голове мысли, которые он так ненавидел. В хижине действительно обитали призраки — его собственные призраки. Римус почувствовал слабость — он почти не ел и мало спал с той ночи в Министерстве. Он медленно опустился на пол, чувствуя спиной расколотые половицы. Ему было страшно. Пришло время стать тем, кем он был на самом деле: в первую очередь оборотнем, и лишь потом — волшебником. Лучшее, что он мог сделать для Ордена, — это пожертвовать собой — своим «я», которое он так яростно поддерживал и защищал — на благо дела. Его друзья пожертвовали своими жизнями, и самое меньшее, что мог сделать Римус, — это пожертвовать своей личностью — отказаться от своего имени, своей индивидуальности, даже своего лица. Он будет сражаться от их имени. Это его священный долг. Он отпустит Тонкс в счастливую жизнь. Римус напишет ей прощальное письмо, за которое она возненавидит его, и будет права: пусть ругает его, пусть презирает, пусть наконец увидит, что она заслуживает кого-то гораздо лучшего. Римус сделал резкий вдох: его сердце вдруг ускорило ритм, но он сдержал слёзы — он не позволит себе плакать. Это было мучительно. Прижав ладони к глазам, он дрожал, лёжа на холодном пыльном полу. — Защити Тонкс, — сказал он себе, — держись от неё подальше. Те немногие воспоминания об их совместной жизни навсегда останутся последним, о чём он будет думать перед сном. Надежда на то, что она в безопасности, счастлива и всё так же прекрасна во всех оттенках своего существования, будет его первой мыслью каждое утро. Он впитал её в себя и, даже когда он ляжет в могилу, его сердце останется в её владении, но их отношениям пришёл конец.