Смерть придёт, у неё будут твои глаза

       Тсуме протяжно вздохнула, наблюдая за проплывающими в окне облаками. Что-то нудно вещала Муракава-сенсей, сливаясь с фоновым шумом класса. Последние недели шли тягуче, неспешно, будто всё затаилось в преддверии чего-то неизвестного.        Впрочем, почему «чего-то»?        Тсуме хмыкнула, прикрыв глаза всего на пару секунд. Но этого хватило, чтобы…        Над ухом прозвучал чужой гулкий смешок. В шею насмешливо дунули, посылая волны мурашек. С губ сорвался предательский вскрик — не удалось сдержаться. Чужой властный и мягкий баритон шептал, отдаваясь эхом в ушах, пока его хозяин прикусывал мочку:       — Ну же, я хочу тебя слышать.       — Савада! — из воспоминаний её вырвал окрик сенсей, и Тсуме была почти рада видеть лицо этой разозленной невниманием фурией. Даже последовавшие несколько минут унижения того стоили.        Какой прок от Пламени, если чертовы видения захватывали разум, стоило лишь ненадолго прикрыть глаза? Это были не — что удивляло, — кошмары, но, впрочем, травили душу куда хлеще.        Это было… издевательски больно. До ярко-алой пелены перед глазами, когда злость поднималась в душе огромной волной, но предательское тело трепетало от почти осязаемых прикосновений.        Прикусив губу, Тсуме встряхнула головой. Пубертат — досадная проблема, но она в силах была с этим справиться.        Обычно в школу они запускали иллюзий, не желая тратить время на бесполезные занятия. За эти годы она неплохо наловчилась в матрице личностей, хоть и допускала порой досадные огрехи, — но много ли надо какой-то школе, где репутация и так находилась ниже плинтуса?        Тсунаеши ничем не интересовался, словно тень ходил на уроки и писал тесты на грани провала, потому что Тсуме было откровенно лень возиться с матрицами ради парочки десятков баллов. Натсуме же вечно спотыкалась на ровном месте — непрекращающиеся эксперименты над собственным телом отражались и на иллюзии. Тсуме забавляло наблюдение «вживую» за осуществлением угроз брата, столь же вечно недовольного ее играми с комплекцией.        Но, честно, каждый день встречать это недоразумение в зеркале было выше ее сил: Натсуме Савада была… она была. Тощая, нескладная, с торчащими в разные стороны волосами, неровно остриженными в очередном припадке бессильной ярости на подсознание, и грудью, что, казалось, стремилась к минус первому (если подобное было в принципе возможно)…        Ладно, возможно, Тсуме не могла сохранять беспристрастность. Но осознание, что даже сейчас в ней не было ничего привлекательного, причиняло боль. Такое иррациональное глупое чувство.        Украдкой достав телефон, она открыла диалог с братом.        Вы:        вставай и пой родной школу ты прогулял        Это было мелочно, но, право слово, как надоело строить из себя примерную семейку гражданских. Пока братец бессовестно дрых, Тсуме приходилось отыгрывать сценарий за двоих — да ещё и пытаться максимально достоверно создать именно образ «Никчемного Тсуны», а не персонажа-тень, чем грешили они последние года. Кто же знал, что маска вдруг пригодится?..        Подперев ладонью щеку и тяжело вздохнув, она спрятала телефон обратно, так и не дождавшись ответа. Странно, обычно к этому времени он уже давно был на ногах, пытаясь как можно больше выяснить о личностях находившихся в прямом доступе Хранителей.        Сасагава и Ямамото.        Мальчик-солнце и мальчик-дождь. Спросили бы Тсуме, так ничего особенного. Она не отрицала, что привыкла к лучшему, да и потенциал у парней был, что объяснялось хорошей родословной, но…        Хибари Кея на их фоне выглядел уже интереснее. Замкнутое Облако, делившее мир на Травоядных и Хищников…        ГДК, от которого вечно страдали её иллюзии, путавшиеся, бывало, в часах. Что с того, сразу бить надо? Честно, она чувствовала почти детскую обиду, когда пришлось создавать целую матрицу с нуля ради правдоподобной реакции на этого колоритного персонажа — намучилась же тогда, пытаясь не засветить слишком уж много собственного пламени (скрываться полностью смысла не было, но понятия «остаточный след» и «след от полноценного применения» все-таки отличались друг от друга кардинально)…        Поведя пальцами, Тсуме вздохнула. Полноценных тренировок не хватало. Они не могли себе позволить светить якобы проснувшимся пламенем, поэтому уже месяц ограничивалось физическими тренировками. Тсуна даже не пытался достать себе перчатки, чтобы полноценно использовать весь потенциал своего Неба. Иногда ей казалось, что брат брезгует собственной силой и используют её лишь из-за Тсуме, чтобы Туман девушки не вышел из-под контроля.        Вздохнув, она ласково погладила нить их связи, словно пытаясь успокоить саму себя.        Но пламя брата не отозвалось.        Оглушительно громко в тишине класса зазвонил телефон.

***

       Хорошо, возможно, этот пацан даже пугал. Хибари Кея у своего массивного стола казался куда более внушительной фигурой, чем обычный старшеклассник из Дисциплинарного Комитета.        Его пиджак недвусмысленно топорщился, скрывая тонфа, которыми он орудовал слишком ловко для обычного гражданского. Ох, будто бы для кого-то являлось секретом, кто такие Хибари.        Не волнуйся она так из-за Тсуны, возможно, даже сыграла бы испуганную девочку, что так глупо спалилась с телефоном в классе. Но, хэй, какое это сейчас имело значение?        Они никогда не звонили друг другу.        Останавливало ее от простого побега из школы понимание, что их опасения явно сбылись, и ее присутствие… пока что будет неуместным. Хорошие девочки не прогуливали школу и, опять же, не палились с телефонами.        Погано Тсуме удавалась эта роль, однако.        Хибари буравил ее долгим пронзительным взглядом, словно чего-то ожидая. Тсуме было приподняла бровь в недоумении… затем дошло.        Она стояла перед ГДК, все ещё не дрожа от страха и не пытаясь оправдаться. Капитальный разрыв шаблона. Был бы.       — Тц, зверёк.        Тсуме чуть улыбнулась уголком губ, присаживаясь на самый краешек стула.       — Я п-правда не хотела, Хибари-сан, но я так волнуюсь за нии-сана, он в последнее время сам не свой и…       — Прогуливает школу, — отрезал тот.        Не дожидаясь продолжения фразы, она все-таки не решилась возразить и понуро опустила голову, скрывая глупую истерическую ухмылку.        Родное Небо как-то странно вспыхнуло, обнажая уродливые шрамы, а затем болезненно запульсировало, с каждой секундой увеличивая напор. Воздуха стало категорически не хватать. По нервам хлестануло концентрированными яростью и каким-то смирением перед неизбежным. Тсуна по каким-то причинам не мог больше сдерживать пламя. Её не было рядом, чтобы скрыть его истинную форму. Нельзя, ни в коем случае… нельзя…        Особенно — если это правда он.        По подбородку потекло что-то теплое. Отвратительный металлический запах словно заполонил собой кабинет, а перед её глазами заплясали черные точки, собираясь в причудливые узоры. В ушах зазвенело, запищало, все нарастая и нарастая по громкости. Сдавив виски пальцами, она сосредоточилась на крохах оставшейся силы воли, укрывая своим пламенем болезненно… плачущее Небо?        Все закончилось, словно лесной пожар унялся в одно мгновение.        Болезненно закашлявшись, она подняла взгляд на странно обеспокоенного Хибари и, отчего-то, улыбнулась. Искренне.        Её брат хотел убить Солнце. Всё было почти как раньше.        Только в этот раз нить связи обрубком сводила их обоих с ума.

***

       Лев-не:        Мое предсмертное желание — убить Реборна. Какая банальность, сестрёнка.

***

      — Э-т-то абсурд.        Ей думалось, что она встретит глубокого старика, что непостижимым образом дожил до подобных лет в мафиозном мире. Тсуме бы не помешало это фигурно расписать его внутренностями стену, поверьте!.. Ей так казалось.        Но она не была готова увидеть малыша. Это сложно было уложить в голове, она даже не представляла себе, как бы Реборн мог выглядеть в детстве, но явно… явно не так.        С другого края стола махнул рукой Тсуна, натянуто улыбаясь при матери.       — Чаосс!        Бакенбарды, его любимая федора, идеально сидящий на детском теле костюм… и пустышка ярко-желтого цвета, пульсировавшая, словно пламя.        К-какого? Удивление было даже сильнее того комка отрицательных эмоций, что вызывало одно упоминание его имени.       — Я репетитор-киллер Реборн. А ты — Натсуме Савада, не так ли?        Его голос был необычайно высокой тональности, почти писк, казавшийся форменным издевательством над образом из её памяти.        Брат изобразил руками пистолет и приложил к виску, делая вид, словно застрелился. В этом желании Тсуме была с ним абсолютно солидарна.       — Д-да…        Одно осталось неизменным: в этих антрацитово-черных глазах по-прежнему плясали все демоны Бездны.

***

       Подсознание брата ей казалось пустыней. Он стоял неподвижно посреди марева пламени, завороженно наблюдая за перекатыванием оранжевых «волн».        Тсуме подошла безмолвно, вставая плечом к плечу. Мир в очередной раз пошел трещинами.       — Он все ещё наш, черт бы его побрал!       — Семья однажды… — эхом откликнулась она, но фразу не закончила. — Каждый из них от нас отказался, а мы все равно, да?..        Тсуна хмыкает почти весело.       — А мы все равно, да. Не думаю, что наше гордое Солнце пошло бы на подобное добровольно. Но он нам ничего не скажет, и особенно — если… — он не закончил мысль, но она прекрасно поняла.        Им хотелось верить, будто были причины на… то, что случилось. Возможно, они просто глупо цеплялись за осколки своей Семьи.        Но что им ещё оставалось делать, а? Убить их всех?        Тсуме могла сколько угодно храбриться и говорить, что ей глубоко противен каждый из них.        Но правда заключалась в том, что любовь и ненависть ходили рука об руку, а они сами никогда не отказывались от собственных чувств.        Глупые, наивные сиротки-близнецы.        В воспоминаниях Реборн целовал Верона мягко и властно, словно это было в порядке вещей. Их Небо, упрямое и скупое на эмоции, послушно льнуло к нему, подчиняясь изящной ладони.        Ника когда-то считала это самым возбуждающим зрелищем — а ей было, из чего выбирать.        Тсуме робко коснулась щеки брата, встречаясь взглядом с его пустыми, будто больными глазами.        У поцелуя был отчётливый привкус слёз.