Три килограмма конфет

      Бежать от проблем, по сути, было некуда. Но я старалась!       Во-первых, изображала спокойствие и всеми силами делала вид, что меня ничего не смущает. Максим делал то же самое. И вот так просто, не сговариваясь, мы оставили ситуацию с моим одноклассником, произошедшую в кафе, не став ничего обсуждать и объяснять друг другу.       Во-вторых, перестала задавать вопросы, дав себе время прожевать и переварить ту информацию, которую уже получила от него. Жаль, большая часть услышанного мной оказалась категорически несъедобной, а отдельно взятые моменты и вовсе напоминали что-то ядовитое и способное нанести моему здоровью непоправимый урон. Например, лишить нормального сна, обеспечить постоянной тахикардией и подарить никуда не проходящие болезненные спазмы в животе, обусловленные нервами.       В-третьих, несмотря на свою воскресную решимость немедленно, сразу же по возвращении домой связаться с Ритой и поговорить начистоту, набрать её номер я так и не смогла. Даже мизерного сообщения не написала, вместо этого лишь обдумывала ситуацию и вспоминала все странности, которые появились в её поведении за последнее время.       Всё, что можно было сделать неправильно, я делала именно так.       Пожалуй, единственным правильным поступком стала просьба к Иванову узнать что-нибудь о Наташе, в ответ на которую он пылко пообещал выяснить всё, что сможет. Пылко — потому что этот короткий разговор состоялся как раз в перерывах между нашими поцелуями, снова настигшими на лестничной площадке моего дома, где на этот раз я обтёрла своей спиной, без сомнения, все стены с первого по четвёртый этаж.       Целовался Максим просто потрясающе. Несмотря на то, что с моим нулевым опытом делать такие заявления очень неразумно и претенциозно. Но стоило ему лишь снова прижаться своими тёплыми и мягкими губами к моим, как ноги начинали слабеть, коленки дрожали и предательски подгибались, и то, как очумело я хваталась за его куртку или обнимала руками шею, легонько впиваясь в нежную кожу ногтями, было уже не столько показателем страсти, сколько вынужденной необходимостью. Иначе, только почувствовав издевательски-замедленное движение самого кончика языка вдоль по нижней губе, я бы неминуемо упала вниз.       Впрочем, кое-что после наших моментов подъездного уединения всё же трескалось и опадало. Так, навскидку, я могла бы назвать только собственную гордость и очень тщательно вдалбливаемые мамой моральные принципы, чья тонкая и почти невесомая скорлупка рассыпалась под первым же ударом сильных эмоций.       Понедельника я боялась и ждала, ощущая себя примерно так же, как перед дверью стоматолога с ноющей зубной болью, когда перспектива долго, но не сильно мучиться и терпеть до последнего идёт рука об руку с вероятностью страдать сильно, быстро и прямо сейчас, если всё же решишься на лечение.       Благо, всю дорогу до гимназии я пыталась отвлечься на рассуждения Марго об очередной прочитанной книге, а первым же уроком шла контрольная по той самой математике, вынудившая меня почти оставить воспоминания об Иванове, зато судорожно вспоминать всё, что он накануне усердно мне объяснял.       Было очень странно понимать, что рано или поздно мы должны будем встретиться на одной из перемен и при этом что-то сделать и сказать друг другу. И логично бьющийся в висках вопрос «что?» вводил в состояние транса, где за миллиардом различных вариантов не находилось ни одного, показавшегося бы верным.       Эмоционально-мыслительный коллапс, впрочем, никак не распространялся на моё тело. Оно, напротив, не справлялось с внезапно резко прибывшей энергией и стремилось избавиться от неё любым путём, от постоянной необходимости что-то теребить в пальцах до нервных постукиваний ногой по полу.       Новое сообщение пришло мне на телефон одновременно со звонком.       ≫ Если ты провалила контрольную, то я тебя укушу!       Пожалуй, методы поддержки у Максима оставляли желать лучшего. Да и заботу и внимание, которые мне бы настолько сильно хотелось получить, он мог выражать только вот так ломано, неполноценно, словно не до конца понимал, в какие именно поступки и фразы необходимо облекать зарождающуюся внутри искру благородных порывов.       И если проанализировать его истории о семье, то становилось очевидным, что он мог действительно не знать и не понимать, как делать правильно. А я вот хорошо понимала, но не умела: привыкла быть самой младшей и априори самой опекаемой в семье, поэтому ласку и любовь охотно требовала, принимала и поглощала, но как самой её отдавать — понятия не имела.       ≪ На всякий случай приготовлю для тебя намордник.       ≫ Тогда я приготовлю для тебя кляп.       ≫ О нет, кажется, я знаю другой способ заставить тебя замолчать!       Честное слово, я бы мечтала, чтобы стена в конце нашего кабинета хоть на пару мгновений вдруг стала прозрачной. Просто чтобы иметь возможность хоть одним глазком взглянуть на то, с каким лицом всё это пишет Иванов. Я, например, краснела, бледнела и хихикала, как маленькая девочка, ставя под большое сомнение собственную адекватность.       ≪ А в случае успешной сдачи мне что-нибудь полагается?       ≫ В таком случае тебе полагается как следует меня отблагодарить!       ≫ Помнишь, где мы столкнулись во время Хэллоуина? Приходи туда на следующей перемене.       И я пришла. Ну, если быть совсем откровенной, то почти прибежала, хотя одёргивала себя и взывала к остаткам самолюбия и гордости, которые должны были напомнить, как это всё неправильно. Но они подозрительно притихли и позволили мне и дальше идти на поводу у… надо бы сказать сердца, но двигало мной отнюдь не оно. Скорее нервные окончания, переживающие тысячи маленьких смертей в тот момент, когда Максим ко мне просто прикасался. Действовало это как наркотик, и с постепенным увеличением дозы зависимость только росла, крепла и захватывала полную власть над моим телом и разумом.       Младшие классы ушли на каникулы раньше нас. Это я поняла в тот же момент, как свернула с лестницы в нужное крыло и услышала тишину вместо привычного детского визга, срывающегося на ультразвук. Обстановка в целом оставалась той же: вызывающие недоумение нелепые кривоватые рисунки на стенах и Иванов, поджидающий меня сразу за углом. Его руки сгребли меня в охапку прежде, чем я успела издать хоть один звук, ловко развернули на сто восемьдесят градусов и по сложившейся уже традиции прижали спиной к ближайшей стеночке, не позволяя даже дёрнуться лишний раз, не говоря уж о том, чтобы вырваться.       Я и не вырывалась. И не дёргалась, к слову, тоже, не считая лишь одного-единственного движения куда-то вверх, навстречу ему, чтобы удобнее было целоваться. Впрочем, школьные туфли были на высоком каблуке, и я впервые так обрадовалась своему нерациональному выбору, потому что нашу разницу в росте они компенсировали ровно настолько, что ему больше не приходилось сгибаться пополам, чтобы достать до моих губ.       Возможность в любой момент попасться на глаза какому-нибудь любопытному или просто заблудившемуся ученику будоражила воображение и усиливала чувствительность до каких-то нереальных пределов. Медленные движения его пальцев, с лёгким нажимом проводящих от плеч к локтям, ощущались так чётко и остро, будто на мне уже давно не было школьной блузки. Отсутствие между нами привычных нескольких плотных слоёв одежды вообще действовало очень опьяняюще, и вжимающееся в меня огромное и настолько приятно горячее тело вызывало тянущее чувство внизу живота, нарастающее так неумолимо, что это начинало вызывать дискомфорт.       От каждого доносившегося до нас странного звука я испуганно вздрагивала и прислушивалась ещё сильнее, поражаясь выдержке Максима, которого это, кажется, вообще не заботило. Саму по себе меня мало кто знал, но вот обнаружив в объятиях Иванова, в свете последнего скандала вокруг команды, и так находящегося в центре внимания, наверняка бы быстро запомнили. И мне подобная известность была совсем ни к чему, более того — перспектива стать объектом тщательного рассмотрения и обсуждения невероятно пугала.       Столь долгого тесного контакта между нами первый не выдержал именно он. Ослабил давление, делал поцелуи более невесомыми и нежными, отодвинулся на достаточное расстояние, чтобы я могла сделать глубокий вдох и при этом не бояться, что рёбра треснут под гнётом его тяжёлого тела. Даже ладони он лениво, словно через силу, убрал с моей талии, оперевшись ими о стену по краям от моего лица, что, впрочем, лично для меня было ещё более интимным. Так нарастало томительное ожидание следующих действий, и мне пока не удавалось угадать, что именно ему взбредёт в голову в следующий момент: игриво лизнуть уголок губ или резко скользнуть языком вглубь рта, почти касаясь нёба.       Оказывается, перемены у нас очень очень короткие. Их категорически не хватает, чтобы помимо объятий успеть обменяться хотя бы парой ничего не значащих фраз, но я была вполне довольна тем, что между разговорами и поцелуями мы сделали правильный выбор в пользу именно второго варианта.       Однако перемены хватило, чтобы успеть возбудиться от всего происходящего до такой степени, что мне срочно захотелось в душ. Остыть или дать себе разрядку — сама не успела решить, на ватных ногах еле двигаясь в сторону своего кабинета и сдерживая порыв оглянуться на вышагивающего позади Максима. Помимо саднящих и ноющих губ, наверняка приобретших призывный ярко-алый оттенок, и растрепавшихся под его пальцами волос меня без сомнения выдавал запах. Я пропиталась его ароматом насквозь и чувствовала его на себе не переставая, с каждым вздохом лишь более отчётливо ощущая приятную цитрусовую горчинку.       А вот окружающие, видимо, ничего не замечали и не чувствовали, даже не глядели в мою сторону, чем значительно приободряли и развеивали все страхи.       Всего лишь три дня тайных встреч, и нас ждут длинные зимние каникулы. Три дня — это ведь совсем пустяки, правда? ***       Иногда, поглядывая на пучеглазую синюю белку под потолком, я начинала немного ей сочувствовать. Быть может, рисовали её нормальной, но разве можно остаться прежней, если находятся психи, которые бегают тискаться в коридор, предназначенный для малышей? Кто знает, сколько ещё таких было до нас с Ивановым и что уже пришлось повидать бедным зверюшкам.       Наверное, мои стремительные исчезновения на всех переменах в этот день могли бы выглядеть очень подозрительно, но я успокаивала себя тем, что до меня никому нет дела, да и всегда можно соврать, что я бегаю к Рите. К тому же, Иванов учился в другом классе, так что попасться мы никак не могли и продолжали самозабвенно предаваться утолению тактильного голода, становящегося просто невыносимым под конец каждого урока.       — Дождёшься меня после уроков? Рита со Славой всё равно останутся на репетицию, — предложил Максим, обнимая меня очень трепетно и нежно. Пока моя голова удобно располагалась у него на груди, его пальцы неторопливо поглаживали лопатки, обводили их по контуру и вырисовывали на них что-то замысловатое. Не удивлюсь, если бы это оказались какие-нибудь математические расчёты или схема электрической цепи. — Хоть провожу тебя до дома, а потом уже сам…       — Прыгнешь в такси, — со смешком продолжила я, тут же заслужив лёгкий щипок за бок, от которого очень громко взвизгнула.       — Вот смешно вам всем, да? Просто туда, где я живу, больше ни на чём не добраться, — обиженно засопел он, а потом внезапно замер, заставив меня напрячься от мысли о том, что ему удалось услышать что-то подозрительное. Но вместо этого Иванов внезапно воодушевлённо выпалил: — А поехали ко мне? Сама всё посмотришь.       — Мне надо сначала отпроситься… — в животе как-то испуганно ёкнуло от его предложения, особенно когда оно прозвучало после того, как в течение всего дня я покорно позволяла тискать себя в укромном уголке.       И несмотря на то, что вёл он себя очень сдержанно, ни разу даже ненароком не попытавшись перейти границы дозволенного, и ограничивался лишь вполне невинными и осторожными прикосновениями, ехать к нему в гости казалось просто до чёртиков неправильным. Ещё более неразумным, чем всё остальное моё поведение последние несколько дней.       — Если просто прокатимся до моего дома и сразу обратно, меньше чем за час уложимся, — уверенно продолжал Максим, явно не замечавший моего напряжения до того как отстранился и заметил выражение смятения и лёгкого ужаса у меня на лице. — Да не нервничай ты так, сегодня я ничего тебе не сделаю. Подземелье с орудиями пыток ещё не успели отмыть от крови последней моей жертвы, а насиловать девственниц и расчленять трупы я предпочитаю в чистоте и порядке.       — Очень смешно! — буркнула я, за размашистыми движениями ладоней, якобы поправляющих растрепавшиеся волосы, пытаясь скрыть румянец. Как назло, сквозь огромные окна лился яркий солнечный свет, под которым каждая моя эмоция была видна как на ладони.       — Уверен, всем закопанным у нас на заднем дворе девушкам не было смешно, — очень серьёзным тоном сказал он, вынуждая почувствовать себя полной дурой. Никаких толковых причин так его бояться у меня не было, да и зачем, в самом деле, заманивать к себе трясущуюся от страха дурочку, когда не так уж сложно найти ту, которая и сама с удовольствием в гости напросится?       — Раз мы можем уложиться в час, то поехали, — с показательной уверенностью ответила я, передёрнув плечами так, будто не испытывала никаких сомнений и ничуть не боялась собственного опрометчивого решения. — Покажешь ваше домашнее кладбище.       Усмешка у Иванова была пугающей, дьявольски хитрой и не внушала мне особенного оптимизма. И несмотря на то, что умом я почти наверняка пришла к выводу о том, что делать он со мной ничего не собирается, какой-то маленький невидимый чертёнок постоянно многообещающе нашёптывал мне на ушко, какие непотребства могут вытворять коварные голубоглазые соблазнители с наивными, неопытными и по уши влюблёнными в них девушками.       И вопреки всем понятиям нормальности, подкидываемые воображением картины возможного посягательства на мою честь вызывали скорее трепет, волнение и желание нервно рассмеяться, а не ужас или отвращение. Думаю, окажись я опытнее или смелее, и сама бы с удовольствием посягнула на него, не ограничивая себя лишь робкими и пугливыми касаниями крепких плеч и рельефных рук, поглаживать которые было особенно приятно.       Такси забрало нас прямо из соседнего от гимназии двора и вырулило на ближайшее крупное шоссе. Максим, ничуть не стесняясь, с явно читаемой насмешкой на лице наблюдал за тем, как я неумело скрывала волнение за наигранной увлечённостью дорогой и открывавшимися из окна машины пейзажами.       — Страшно? — заговорщически шепнул он, склонившись к самому уху и полоснув жарким дыханием по чувствительной тонкой коже за мочкой. Я вздрогнула, ощутив, как по телу побежали мурашки, а в районе солнечного сплетения затянулся крепкий узел предвкушения, любопытства и опасности.       Самое время показать себя идиоткой и выдать какую-нибудь банальную шутку о том, нет ли у него дома красной комнаты.       — Нет.       Вот уж чего, а упрямства мне всегда было не занимать. Пожалуй, его мне при рождении отсыпали столько, что для смелости, рациональности и самоуверенности просто не осталось места.       Машина повернула направо, и через сотню метров мы уже ехали по узкой дороге, по обеим сторонам от которой находился глухой лес. Я даже не смогла понять, успели ли мы выехать за пределы города или нет, но местность казалась абсолютно необитаемой, что начинало навевать на меня лёгкий ужас. Путешествие всё больше напоминало неудачный розыгрыш, но Иванов лишь продолжал ухмыляться, не спеша воскликнуть долгожданное «Шутка!».       — Ты всегда такая трусиха или только меня настолько боишься? — довольно промурлыкал он и неожиданно взял меня за руку, принимаясь большим пальцем неторопливо поглаживать тыльную сторону моей ладони. Этот жест подействовал как слабая доза успокоительного, тут же разбежавшаяся по телу сначала покалыванием, а потом — еле ощутимым онемением.       Дорога заканчивалась огромными железными воротами и высокой стеной из красного кирпича, верх которой был щедро утыкан вертящимися во все стороны камерами. Обстановка напоминала пропускной пункт у какого-нибудь секретного, особенно охраняемого объекта государственной важности, но отъехавшая в сторону часть двери открыла вид на разношёрстные дома огромного коттеджного посёлка.       Однако дом Иванова был не самым большим и отнюдь не самым шикарным из тех, что мне удалось увидеть по пути к нему. И это вызвало какое-то странное чувство облегчения, потому что родители с детства приучали меня держаться подальше от людей с большими деньгами и мизерной совестью. Здесь у меня хотя бы будет оправдание: «Мама, папа, по меркам своих соседей Максим почти нищий!»       А по меркам моей семьи — я приехала в гости к олигарху.       За отдельным высоким забором пряталась небольшая лужайка, сейчас покрытая тонким слоем ровного снега — значит, кто-то периодически его убирал, ведь на улицах насыпало уже чуть ли не по колено. Расчищенная каменная дорожка вела к трёхэтажному коттеджу с большим красивым эркером с одной стороны и маленькими, почти декоративными балкончиками с другой. Выложенные светло-серым кирпичом стены, огромные окна и острая чёрная крыша — в целом, достаточно минималистично и не вычурно, но общего ощущения шика это никак не сбивало.       — Нравится? — как-то странно спросил Иванов, без ожидаемой насмешки или сарказма. Кажется, ему действительно хотелось узнать моё мнение, несмотря на то, что на моём шокированном лице и так легко было его разглядеть. — Оп-па, кажется, родители ещё дома, — протянул он, глядя на площадку сбоку, где перед опущенной дверью гаража стояли две машины: шикарная ярко-красная, с вытянутыми плавными линиями и изящными изгибами, и более агрессивный чёрный внедорожник.       — Я тогда наверное… ну, мне уже надо бы домой… — испуганно затараторила я, отступая назад, к уже успевшим закрыться за моей спиной воротам. Эти системы безопасности, камеры, шлагбаумы и охранники, разгуливающие по периметру посёлка, ощутимо действовали на нервы, создавая иллюзию своеобразной тюрьмы, куда ты попадал не только по собственному желанию, но и заплатив за это кучу денег.       — Мы вернёмся вовремя, не переживай. Пойдём, посмотришь сама на то, как я живу, — многозначительно хмыкнул Максим, хватая меня за руку и почти волоком таща за собой к дому. — Лучше один раз увидеть, чем сто — услышать, так ведь?       Мне хотелось бы пылко возразить ему, что конкретно в этой ситуации нет никакого желания ни видеть, ни слышать ничего связанного с чужой богатой и проблемной семьёй, но начинать своё появление в доме со спора как-то не особенно хотелось, поэтому я просто прикусила язык и понадеялась, что если не буду шуметь, то вовсе останусь незамеченной.       Эти мечты быстро разрушил Максим, на весь дом гаркнувший вопросительное «Мам?», пока мы стаскивали с себя заснеженные куртки.       — Ой, Максик, ты уже вернулся, — пропел кто-то из соседней комнаты, куда меня тут же потянул за собой довольный Иванов.       По крайней мере, теперь я точно знала, откуда он взял эту раздражающе-приторную манеру растягивать слова, в исполнении тонкого женского голоса его матери звучащую ещё более неестественно-наигранно.       Обставлен дом оказался вполне обычно. Я бы даже сказала, по-нормальному: красивая и современная мебель самой простой формы, в нейтральной серо-бежевой гамме. Никаких резных ножек, старинных канделябров, огромных кожаных диванов или яиц Фаберже, перемежающихся со статуэтками из слоновой кости, выставленных на полке над камином. Может быть, потому что камина тоже не было?       Помещение, куда мы попали, по-видимому, выполняло роль не только гостиной, но и столовой. Сбоку от стандартного набора из дивана, парочки кресел, журнального столика и огромного телевизора расположился длинный стол со стульями, в сторону которых меня как раз легонько подтолкнули.       Мама Максима была стройной шатенкой среднего роста, облачённой в безумно красивое лёгкое цветастое платье, великолепно подходящее для летнего зноя, но выглядевшее очень странно в условиях царившего на улице тридцатиградусного мороза. Назвать её красавицей не вышло бы, но неожиданно доброжелательная широкая улыбка придавала чертам лица миловидность, а вкупе с ухоженностью и внешним лоском выглядела она без преувеличения потрясающе.       — Мам, это Полина, моя девушка, — с ходу заявил Иванов, и я остановилась, как вкопанная, еле подавив в себе желание обернуться на него и убедиться, что в комнате не находится никакой другой девушки, про которую он мог бы так сказать.       Было приятно. И странно. И ещё раз очень приятно, непривычно и волнительно, особенно учитывая то, что статус наших с ним отношений я выяснила за секунду до знакомства с его матерью.       Определённо, я все подобные ситуации представляла себе совсем не так. А как именно — описать бы не смогла, теряясь и нервничая, когда дело доходило до конкретных формулировок. Целоваться тайком ото всех и изображать войну с человеком, в которого влюблена, тоже не входило в мои представления о первых отношениях, но именно я внезапно стала инициатором такой линии поведения, из-за чего сильно себя корила. Получалось, что мои первые отношения с самого начала пошли наперекосяк.       Причём с того самого момента, пожалуй, когда я влюбилась в человека, которому чуть не сломала нос и с которым мы раньше так открыто враждовали.       Под взглядом мамы Максима, остановившимся на моём лице, захотелось жалобно запищать и прикрыть голову руками. Светлые, полупрозрачные глаза сканировали меня всего пару мгновений, в течение которых было страшно даже дышать, и я невольно напряглась и сжалась, подсознательно готовясь услышать что-либо не очень приятное в свой адрес или же отбиваться от вопросов вроде ежемесячного заработка моих родителей. Но она лишь учтиво улыбнулась и выдала равнодушно-нейтральное:       — Очень приятно, — и тут же продолжила перебирать разложенные на журнальном столике документы, не обращая на нас никакого внимания.       Мы с Максимом успели сесть за стол, переглядываясь, и, судя по его хитрой улыбке и предвкушению, легко читающемуся на лице, впереди нас должно было ожидать что-то очень интересное.       — Я думал, у вас рейс утром.       — Перенесли из-за снегопада. Я опять потеряла где-то ключи от машины, отгонишь её в гараж, когда найдёшь?       — Конечно же, мам, — Иванов поймал мой вопросительный взгляд, быстро подмигнул и кивнул в сторону своей матери, намекая на то, что мне надо быть предельно внимательным слушателем и наблюдателем.       — Как дела в школе?       — Нормально, — пожал плечами Максим, не сводя с меня выразительного взгляда. — Завалил несколько контрольных, на меня написали жалобу директору и хотят выгнать из сборной. Может быть, и из гимназии к концу года выгонят, — бодренько закончил он, поставив меня в тупик своими словами. Если бы я такое сказала своей маме, ей бы наверняка понадобился валидол.       Однако его мать только кивнула пару раз и продолжила спокойно перебирать бумажки, бросив сладенько-певучее:       — Ты у меня умница, — и, задумавшись ненадолго, добавила: — Передай братьям, как мне грустно, что мы снова не увидимся. В следующем году обязательно проведём Новый год все вместе.       И в этот момент даже мне, совсем чужому человеку, было яснее некуда: ей ничуть не жаль. Об этом же кричала и вновь появившаяся на лице Иванова горькая усмешка, которую он не пытался спрятать, ехидно бормоча «о да, конечно же».       Такое отношение к нему казалось до боли несправедливым и незаслуженным. Настолько, что злость и обида сталкивались друг с другом и высекали маленькую искорку гнева, за пару секунд превращающуюся в бушующий внутри пожар. Грудь пекло изнутри, щекотало и обжигало языками пламени, становилось тяжело дышать, и, к собственному стыду, я чувствовала, как от подкатывающих слёз сдавливает переносицу и начинает щипать глаза.       Больше всего мне хотелось соскочить со стула, сделать шаг вплотную к Максиму и просто прижать его к себе. Обнимать долго, очень крепко, со всей нежностью стараясь обхватить его необъятное тело руками, гладить по голове и перебирать пальцами короткие мягкие волосы, изредка зарываться в них, позволяя сердцу выпрыгивать из груди от восторга, и целовать его в макушку, уверенно повторяя, что всё будет хорошо. Найти хоть какие-нибудь слова утешения и показать, что мне он действительно, по-настоящему нужен.       Потому что матери своей, очевидно, — нет.       Смотреть это отвратительное представление дальше не было никаких сил. И тогда я наклонилась к нему, осторожно коснулась пальцами его локтя, привлекая к себе внимание, и впервые решилась проявить наглость, чтобы уйти отсюда как можно скорее.       — Максим, а можно мне чай?       — А я бы выпил чего покрепче, — хмыкнул он, взяв меня за руку. О моём манёвре он, конечно же, догадался, но не злился, даже наоборот, смотрел на меня с выражением, очень похожим на благодарность.       — Котик, ты закончила? Нам пора ехать! — внезапно появившийся в дверях высокий мужчина перекрыл нам дорогу из гостиной. Нет, пожалуй, с его долговязой и худощавой фигурой в корне неверно заявлять, что он мог бы что-то перекрыть, — просто остановился среди прохода, а протискиваться мимо него стало бы очень невежливо. Он растерянно уставился на нас, словно не ожидал увидеть кого-то ещё в этом доме, а потом пробормотал скомканное: — А, это ты, Максим…       — Рустам, — сдержанно кивнул ему в ответ Иванов, привлекая меня ближе к себе. — Это Полина, моя девушка. Рустам… муж моей матери, — еле выдавил он из себя, до неприличия долго замешкавшись с правильным представлением мужчины.       — Очень приятно, — успела пискнуть я, стараясь не смотреть на мужчину, чтобы не выдать всю степень своего удивления. В частности тем, что выглядел он примерно в два раза моложе своей жены, сверкая белозубой улыбкой на смазливом смуглом лице.       Да, пожалуй, Максим был прав в одном: чтобы понять, как и чем он живёт, одних рассказов недостаточно. Одно дело слышать стенания богатенького мальчика о том, что ему вынужденно приходится ездить на такси, что он не нужен родителям, а мать и вовсе посмела снова выскочить замуж и не уделяет почти совершеннолетнему дитятке достаточно времени. Но увидев всё это воочию, собственными глазами, я готова была не только искренне пожалеть его, но и извиниться за все те претензии и подколки, что предъявляла с момента нашего знакомства.       Даже тот факт, что он швырнул в меня землёй, казался сущей мелочью. Потому что живя вот так, мало кто смог бы вообще сохранить хоть жалкие крупицы адекватности.       — Котик, ну конечно же, я готова, можешь заводить машину, — отозвалась мать Максима, а я почувствовала, как он сжал мою ладонь так крепко, что еле получилось сдержаться и не зашипеть от боли.       — Хорошего пути, — сдержанно бросил Иванов и увёл меня вслед за собой на кухню.       Пока он в гробовом молчании доставал кружки и копошился в ящиках, я примостилась на самый краешек одного из барных стульев, выставленных вдоль огромного кухонного островка, занимавшего чуть ли не половину помещения, и восхищённо оглядывалась по сторонам, рассматривая мраморную столешницу и декоративные элементы цвета розового золота на стенах. Следом за очередным осознанием того, в какой непривычно богатой обстановке мне довелось оказаться, приходило ощущение полного отторжения и страха лишний раз прикоснуться к чему-либо в этом доме. Одна только эта кухня наверняка стоила почти как вся моя скромная квартира.       Становилось очень неуютно, но беспокоить Максима я не решалась, совсем не зная, о чём можно завести разговор. К счастью, через пару минут, почти одновременно с еле слышным хлопком закрывшийся входной двери, он поставил передо мной кружку с ароматным капучино и легонько усмехнулся, поймав удивлённый взгляд.       — Ты всегда пьёшь такой. С двумя ложками сахара, — я смущённо улыбнулась и кивнула в ответ, вспоминая бессчётное количество раз, когда мы с ним сталкивались около автомата с кофе на первом этаже гимназии. И всегда он считал своим долгом встать рядом и отпускать ехидные комментарии касаемо каждого моего действия, довольно посмеиваясь над всеми не очень-то действенными попытками избавиться от его общества.       Получается, он просто запомнил такие мелочи? Не мог же он, как и я, осознанно искать поводы для очередной псевдослучайной встречи, делать вид, что постоянно не замечает меня, позволяя снова и снова неуклюже врезаться в себя, а ещё украдкой наблюдать за мной, запоминая каждую незначительную деталь вроде количества ложек сахара в кофе? Не мог же специально цеплять меня день за днём, злить и выводить из себя, чтобы нам ни разу не пришлось разойтись, прежде не поговорив друг с другом, пусть даже обмениваясь подколками? Не мог же действительно по собственному желанию, а не обычному стечению обстоятельств или по воле моего воображения слишком долго не выпускать меня из рук, снова предотвратив возможное падение среди коридора?       Но если я могла так долго вести себя как дура и игнорировать собственные очевидные чувства, может быть, и он тоже мог?       — Прости меня за весь этот цирк, ладно? Не нужно было тебя сюда тащить. Обычно я реагирую на всё… более сдержанно, честно, — судя по лёгкому румянцу на щеках, ему было очень стыдно, а мне до сих пор неловко, что не могла никак сгладить всю отвратительную нелепость ситуации.       — Брось, Максим, всё нормально. Я рада, что поехала, — несмотря на попытку изобразить приободряющую улыбку, по моему взволнованному голосу становилось сразу понятно, что никакой радости я не испытывала. И за такую топорную ложь захотелось посильнее ущипнуть себя, предупреждая ещё несколько неловких моментов. — У тебя красивый дом. И, судя по тишине, сейчас в нём и правда никого не пытают.       — Ох, Полина, ты совсем не умеешь врать, — Иванов цокнул языком и укоризненно покачал головой, вынуждая меня покраснеть. — Этот дом и маленький прибыльный бизнес мать отсудила у отца при разводе. Она работала у него секретаршей, увела от первой жены, а потом поймала на измене с очередной секретаршей. На одни и те же грабли… — хмыкнул он, отпивая свой кофе. — Мне не нравится здесь жить. Мать постоянно в рабочих разъездах по стране или отдыхает где-нибудь в экзотических странах, Никита уже больше двух лет живёт в Италии — он работает там в российском посольстве. Артём тоже постоянно где-то за границей, и так получается, что большую часть времени я здесь один. В будни ещё ничего, а по выходным иногда кажется, будто меня сослали на край света за какое-то особенно тяжёлое преступление. Обычно в такие моменты я или сбегаю к Славе, или зову его к себе, пока крыша от одиночества совсем не поехала.       — Но братья ведь приедут к тебе на Новый год?       — Они приедут только четвёртого января. Вообще я надеялся, может быть, ты сможешь отпроситься у родителей и встретиться со мной? Если захочешь, можем просто где-нибудь погулять… — замялся он, взъерошив волосы на затылке.       — Конечно, смогу, — именно на этой положительной ноте мне стоило остановиться и замолчать, сменить тему, задать какой-нибудь отвлечённый вопрос. Сделать что угодно, но не говорить того, что вопреки собственному мысленному запрету вырвалось наружу: — Вообще-то я буду одна на праздники. Родители уезжают на конференцию в Австрию утром тридцатого и вернутся только накануне Рождества. Так что я совсем свободна и могу… встретиться когда и где угодно.       Мне хотелось закрыть лицо ладонями, чтобы скрыться от его взгляда и спрятать собственное смущение. Это звучало слишком неправильно и совсем не укладывалось в рамки достойного и приличного поведения, которое мама с раннего детства вбивала мне в голову. Хорошие девочки так себя не ведут.       Хорошие девочки выстраивают границы и не позволяют кому-то вот так просто их перейти. Они никуда не торопятся, заставляют себя добиваться и никогда не намекают, что готовы податься хоть на край света за обладателем особенно красивых глаз цвета летнего неба.       — Приезжай ко мне? Хотя бы на новогоднюю ночь, — тут же ухватился за идею Максим, отодвинув от себя кружку с кофе. — А лучше сразу на несколько дней. У нас есть отдельная свободная комната и я клятвенно обещаю к тебе не приставать. Или наоборот, приставать? Только скажи, что нужно пообещать, чтобы ты согласилась? — спросил он, заметно приободрившись и поглядывая на меня с лукавым прищуром и соблазнительно-невинной улыбкой на губах.       — Пообещай избавить меня от своих дурацких шуточек, — промямлила я, находясь в полном замешательстве от его предложения. Родители ни за что не позволят мне подобного, значит, спрашивать у них разрешения не имеет смысла. Только уехать из дома тайком и надеяться, что они никогда об этом не узнают. Или отказаться и потом горько жалеть об упущенной возможности несколько дней провести с человеком, рядом с которым мне хочется буквально кричать от счастья.       — Это обещание я выполнить не смогу, — с его губ сорвался обречённый стон, от которого у меня по телу пробежали непрошенные мурашки. Не хотелось думать о том, как я смогу вытерпеть рядом с ним несколько дней подряд и при этом окончательно не свихнуться от обожания, порой накатывающего так сильно, что это напоминало настоящее помешательство. — Просто подумай над моим предложением, хорошо?       — Да… Максим, мне уже правда пора домой, — нерешительно протянула я, нервничая, но откладывая этот момент до тех пор, пока серый сумрак за окном окончательно не сменился на грязно-синюю мглу.       — Чёрт, я совсем забыл! — он подскочил со стула и, уже направившись ко мне, вдруг замер, нагнулся и поднял с пола брелок с маленьким пластиковым прямоугольником чёрного цвета. — А вот и ключ от маминой машины.       — Ты же не собираешься садиться за руль? — не сдержавшись, взволнованно уточнила я, теребя пальцами полу форменного пиджака. Сама понимала, что спрашиваю глупости, лезу не в своё дело и невольно копирую назидательно-раздражающие интонации своей мамы, но поделать с этим ничего не могла.       — Проехать пару метров до гаража — это не сесть за руль, Поль. Я делал это уже сотню раз, — в его тоне смешивались укор и насмешка над моей чрезмерно острой реакцией по вполне пустяковому поводу, и я замолчала, не желая выглядеть в его глазах до противного занудной пай-девочкой.       Но беспокойство всё равно никуда не уходило, умело дёргало мои нервы, словно ниточки, привязанные к кукольному телу. Пока мы одевались, я вела ожесточённый спор сама с собой, разрываясь между желанием пойти по привычному пути и оставить все переживания при себе, не делиться своими проблемами, не раскрывать душу, где до сих пор призывно зияли алыми кровавыми полосами не зажившие ещё раны, или же выйти из надоевшего амплуа той, у кого всегда всё хорошо. Ведь я действительно чертовски сильно переживала за него, хоть и понимала, как это неразумно.       Мы вышли из дома, мой взгляд метнулся в ту сторону, где стояли машины: чёрной уже не было, а вот красная в свете загоревшихся фонарей стала кроваво-багряной, огромным ярким пятном выделялась на белоснежном полотне снега. К горлу подкатил неприятный ком, проглотить который никак не выходило, и мне пришлось испуганно схватить Максима за руку, когда перед глазами внезапно начали мерцать чёрные точки.       «Только бы не обморок, только бы не потерять сознание прямо сейчас!» — думала я, впадая в панику и тем самым ещё больше усугубляя собственное состояние.       Пытаясь бороться с толщами воды, небывалым весом придавливающими моё тело к земле, я смогла различить сквозь шум в ушах голос Иванова, настойчиво зовущий меня по имени. И выплывала, ориентируясь на эти звуки, судорожно двигала окостеневшими, заледеневшими руками и ногами, с трудом делая настолько необходимый вдох и, не успев толком почувствовать глоток воздуха, сразу отчаянно и быстро выдыхая.       Он держал меня крепко, обнимал рукой за талию и бережно, ласково гладил по голове, совсем как ребёнка. Было так стыдно перед ним за собственную слабость, бестолковость, беспечность, за глупый полёт фантазии, чуть не закончившийся падением в сугроб.       И тогда я начала говорить. Быстро, не задумываясь, еле шевеля до сих пор онемевшими губами, хорошо осознавая, что стоит лишь попытаться сделать паузу, и мне никогда больше не хватит смелости рассказать об этом. Не только кому-либо, но даже ему.       — Мой брат, он ехал на машине, просто поехал к нам на выходные. Мокрая дорога, ночь, он не справился с управлением и вылетел в кювет, машина перевернулась… были свидетели, другие машины тоже остановились, но это было уже бесполезно, потому что он… он ударился слишком сильно во время аварии и ничего уже нельзя было исправить. А когда мы приехали в больницу, я не успела его даже увидеть, потому что там повсюду были пятна крови и я просто потеряла сознание, хотя раньше никогда, никогда такого не боялась. И после этого меня ни разу больше к нему не пустили. Родители решили, что так будет лучше, и я… я так и не увидела его. Из-за этого страха, из-за обморока, я даже попрощаться с ним не смогла. И я до сих пор думаю, что если бы я не звонила и не просила, чтобы он приехал… Всё было бы нормально, если бы он просто никуда не поехал.       Меня трясло от холода, который безжалостно щипал и жалил кожу, и от холода, что расползался изнутри, липкими ледяными лентами скручивал все внутренности. По щекам бежали слёзы, которые Максим аккуратно смахивал большим пальцем, склонившись ко мне и прижавшись своим лбом к моему.       — Поленька, маленькая моя, хорошая, — тихо шептал он, обжигая горячим дыханием мои губы и касаясь невесомыми поцелуями заледеневшего кончика носа.       Так мы и стояли посреди его двора, прижимаясь друг к другу, пока уставший от ожидания за воротами таксист не начал яростно сигналить.