Двойной обман

       Когда утром встречаю тебя на кухне, игнорирую твое приветствие и здороваюсь только с детьми.        - Дин, то, что ты сказала ночью, это...        - Хотелось бы, чтобы ты одна покинула наш дом, но я помню, о чем мы договаривались, - не поворачиваясь к тебе, с горечью говорю я.        - Ты уверена, что не передумаешь? - как-то тихо уточняешь ты.        - Я уверена, что возненавижу тебя еще больше, когда вы уедете, - шепчу повернувшись и стараясь, чтобы Мартемки не слышали моих слов.        - Понятно, - согласно киваешь и отводишь взгляд, а мне неожиданно начинает казаться, что ты совсем не рада подобному исходу. Но я отмахиваюсь от этих мыслей, ты же именно этого и добивалась.        Дети заканчивают с завтраком и уносятся к себе, а я собираюсь с силами:        - Разреши мне побыть с ними хотя бы до обеда. А после я уложу их спать и куда-нибудь свалю, не хочу видеть, как вы уезжаете.        - Хорошо, - соглашаешься, а затем внезапно добавляешь: - Месяц назад ты хотела все исправить. Давай сейчас попробуем начать все сначала.        Я ошарашенно смотрю на тебя, не веря собственным ушам, а ты, склонив голову, напряженно наблюдаешь за мной.        - Нет! - припечатываю жестко, хотя совсем недавно и готова была на многое ради этого предложения.        - Поверь мне на слово, я знаю, о чем говорю. Едва за нами закроется дверь, как ты проклянешь все на свете. Гордость и обиды совсем не то, за что стоит держаться, да и простить можно практически все, лишь бы рядом были те, кого любишь. - Мне казалось, ты будешь намеренно поддевать меня, демонстрируя свою правоту и радуясь своей победе, но ты совсем не испытываешь восторга, а вместо издевок пытаешься убедить меня начать все сначала.        - Тогда почему ты не простила меня месяц назад? - повышаю голос, хотя совсем не хотела с тобой ругаться.        - Потому что прежде я слишком часто прощала тебе именно это, - отвечаешь, отвернувшись от меня и будто съежившись.        - Я ведь вела себя тогда гораздо хуже, чем ты сейчас, я права? - вдруг спрашиваю, сама до конца не понимая, зачем вспоминаю прошлое.        - Сейчас это неважно, я все это забыла и отпустила, - все так же, не поворачиваясь ко мне, с надрывом в голосе, говоришь ты. - Важно другое, сможешь ли ты сделать то же самое? - резко поворачиваешься ко мне, и я зависаю, нарываясь на твой блеклый, болезненный взгляд.        Я могу сказать многое. Могу вспомнить все твои, пусть и немногочисленные, но ядовитые слова, могу указать на твое поведение, которым ты стремилась унизить меня, могу припомнить каждую измену, но вместо этого ограничиваюсь одним словом.        - Нет!        - Я поняла, - медленно и как-то потерянно произносишь ты и отводишь от меня пустой взгляд. - Пойду пока соберу свои вещи.        - Подожди! - одергиваю тебя словом. Ты тормозишь, но стоишь ко мне спиной. - Мы договаривались, что с кем бы ни остались Мартемки, мы можем навещать их в любое время.        - Дин, они твои дети, конечно, ты можешь навещать их, когда захочешь, - оборачиваешься ко мне, недоверчиво вглядываясь в лицо, совсем не понимая, как я могла заговорить о таком. - Ты даже сможешь забирать их ненадолго, я не буду этому препятствовать. А когда они немного подрастут, они смогут сами выбрать, с кем из нас хотят жить. - Больше ни слова не говоря, ты разворачиваешься и уходишь, а я продолжаю смотреть на место, где ты только что стояла. Подобных поблажек от тебя я не ожидала.        Поднимаюсь к детям, но стоит увидеть их, как глаза тут же заволакивает слезами. Я не представляю, как вернусь в пустой дом. Что я буду здесь делать? Сходить с ума? Напиваться до беспамятства? Или вскрою себе вены, поняв, что лишились всего?        Мои маленькие, мои родные... Кто вообще придумал эту взрослую жизнь? Кто придумал разводы и вашу дележку? Как можно оторвать от себя руку или ногу и продолжить жить дальше, как ни в чем не бывало?        Ты оказалась права. Совсем недавно я прощалась только с Темой, а теперь с двумя детьми. Я пытаюсь улыбаться, пытаюсь поддерживать их разговор, при этом душа обливается горькими слезами, а сердце раскалывается от невыносимой боли. А я снова запоминаю каждый взгляд, каждое движение, каждое слово, каждое объятие, каждое прикосновение. Как бусины, нанизываю на нитку, их улыбки, их звонкий смех, их признания в любви. Стараюсь не выпускать из рук своих крох и так и норовлю то обнять их, то потрепать по волосам, то поцеловать. А когда приходит время укладывать их спать, сжимаю по очереди ладошку каждого, а затем сажусь на пол меж их кроваток, и тихо обливаясь слезами, смотрю то на Тему, то на Мартишу.        Сижу так около часа, но зная, что днем они спят недолго, заставляю себя подняться, подхожу вначале к сыну, затем к дочери, ласково провожу ладонью по волосам и целую на прощание. Сдерживая всхлипы, вылетаю из комнаты и сбегаю вниз. Уже не сдерживая себя, захлебываюсь в рыданиях, хватаю ключи от машины, куртку и выбегаю из дома. На подкашивающихся ногах добегаю до автомобиля, дрожащими руками завожу его, и ничего не видя перед собой, с громким визгом срываюсь с места.        В моем состоянии попасть в аварию как раз плюнуть, но я не хочу этого, поэтому немного отъехав, останавливаюсь на обочине, опускаю голову на руль и, сотрясаясь от слез, вою в голос.        Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я успокаиваюсь. Точнее, у меня больше не остается сил на истерику, поэтому я замолкаю. Сижу какое-то время и смотрю ничего не видящим взглядом на дорогу перед собой. Внутри такая пустота, что становится немного страшно. Ни чувств, ни эмоций, ни мыслей - полная тишина.        Завожу машину и еду, куда глаза глядят. Колешу по Москве и пригородам, будто оттого, что я нахожусь в постоянном движении, что-то изменится. Когда темнеет, останавливаюсь у небольшого ресторанчика, и никого ни видя и ни слыша, заказываю себе чашку кофе. Желудок противно урчит, напоминая о том, что я сегодня не ела, но не реагирую на него и, влив в себя горячую горькую жидкость, вновь сажусь за руль.        Подъезжаю к дому с ощущением, будто приближаюсь к кладбищу. Там все тихо и никого живого. Смотрю на ворота, не решаясь их открыть и думаю, не поехать ли колесить дальше. Правда, тут же понимаю, что смысла в этом нет никакого. Какая разница, когда я переступлю порог своего склепа? Мне нужно учиться жить одной, нужно привыкать к тому, что теперь не будет слышно детских визгов и беготни по лестнице, что по утрам больше никто не будет будить, что тишина станет настолько громкой, что уши будет закладывать.        Как пьяная поднимаюсь по ступенькам, но едва оказываюсь внутри, как силы оставляют меня. Съезжаю по двери на пол и, откинув голову назад, закрываю глаза. Вот и все, живи теперь, Диана, как хочешь! Если в целом можно будет назвать жизнью твое существование.        - Мааам, - два маленьких урагана несутся на меня, а я в таком шоке, что сижу не шевелясь. Галлюцинации? А они виснут на мне с двух сторон и я, наконец, понимаю, что вы еще не уехали. Какая же ты сволочь, Сурганова! Неужели тебе не хватило времени собраться? За что еще ты меня наказываешь? Тебе было мало последнего месяца?        Пытаюсь выплыть из своих мыслей и прислушиваюсь к тому, что лепечут дети. Не верю! Подозрительно смотрю на них, на пустую вешалку и на няню, которой сегодня не должно здесь быть.        Ты уехала! Оставила детей и уехала! Сижу пришибленная, на автомате обнимая малышей, и не верю в происходящее. Может быть, тебя резко выдернули на какой-нибудь концерт? У нас такое случается. Или нарисовалось какое-то дело, которое потребовало незамедлительного решения? А может ты для начала решила поехать домой без детей, чтобы приготовить для них комнату?        В голове столько мыслей, сколько не было за последний месяц, они носятся галопом, спотыкаются друг о друга и долбят меня по вискам, а я вдруг вскакиваю и, выпутываясь из объятий Мартемок, бегу наверх, в нашу комнату. Распахиваю шкаф и... твоих вещей нет. Ты действительно уехала, оставив малышей мне. Но навсегда? Или на время?        Все еще находясь в опешившем состоянии, укладываю детей спать, только сейчас прислушиваясь к тому, что они говорят. Ты сказала, что из-за работы вы теперь будете видеться редко, но ты все равно их очень любишь и будешь звонить каждый день.        Значит, ты мне их оставила насовсем?        Уже гораздо позже, не в силах и дальше находиться в подвешенном состоянии, решаюсь набрать твой номер. Ну и что, что глубокая ночь, знаю, что ты не спишь.        Каждый гудок в трубке бьет набатом по мозгам, а когда они прекращаются, но я не слышу твоего голоса, с сомнением смотрю на экран. Секунды отсчитывают вызов, и я понимаю, что ты приняла звонок, но молчишь.        - Почему? – с моих губ срывается только одно слово. Меня начинает трясти, как в лихорадке, а голос настолько хриплый и неразборчивый, что я его и сама пугаюсь.        - Тебе что-то не нравится? – снова кошусь на экран, потому что не узнаю в говорящем человеке тебя, но на нем светится «Кузнечик» и мне приходится признать, что я не ошиблась номером. От твоего сиплого и безжизненного голоса, почему-то натягиваю на себя одеяло, мечтая завернуться в него и согреться.        - Я хочу знать, это… это на время или ты… ты… - не могу сложить слова в предложение, потому что сердце в груди начинает грохотать так, что не слышу ничего вокруг.        - Это навсегда, - хрипишь подбитым умирающим лебедем, а у меня от твоего голоса немеют конечности и телефон выскальзывает из рук. Тут же хватаю его двумя ладонями, и так же подношу к уху. – Но не вздумай запрещать мне с ними видеться! – я так отчетливо вижу белую величественную птицу, которая из последних сил бьется на воде, хватаясь за жизнь, вытекающую с каждым ударом крыльев, что из глаз начинают катиться слезы.        - Не буду, - выдыхаю шепотом, и ты тут же сбрасываешь звонок.        Что же мы сделали друг с другом, Светка? И как жить дальше, зная, что сами все разрушили?        Кутаюсь в одеяло, зарываясь лицом в подушку, и снова плачу. Еще утром я думала, что люто тебя ненавижу, а сейчас от этого чувства не осталось и следа. И не потому, что ты оставила мне детей, а потому что я только сейчас поняла, что все это время тебе было так же больно, как и мне. А ты снова, несмотря ни на что, пожертвовала собой ради меня. Снова показала, что любишь меня так безгранично, как только возможно. Снова приняла удар на себя, стараясь по максимуму оградить меня от боли.        Сворачиваюсь в клубочек, натягиваю одеяло на голову и начинаю выть так, что зажмуриваю глаза и закрываю уши ладонями, лишь бы не видеть и не слышать, как на другом берегу в том же пруду, где погибает грациозный лебедь, бьется в смертельных судорогах точно такая же белая птица.