Дети улиц

Чонгук сквозь сон слышит глухой стук в дверь. Он приоткрывает глаза, смотря как дверца вагона плавно движется в сторону, показывая стоящего за ней Намджуна. Тот смотрит на Чонгука, глядящего на него сонными блестящими глазами, и замечает пару бумаг и блокнотов, разбросанных вокруг Чонгука. Они все достаны из папки, что теперь одиноко валяется где-то в углу. Намджун еще не успел найти её глазами. Да и не ищет, он продолжает разглядывать растерянное лицо Чонгука в молумраке. А Чонгук и не прячет всё. Никогда перед Намджуном не прятал и не собирается. Он готов закрыть глаза и с замиранием сердца падать назад — Намджун его поймает, не даст ему упасть. Их уровень доверия друг к другу — это что-то совершенно недосягаемое, чистое, прочное. И веру в это может подорвать только предательство. Чонгук никогда не простит Намджуну этого, и Намджун, Чонгук уверен, — тоже. Но чем больше Чонгук нагружает этими мыслями голову, тем больше злится на себя. Он не хочет даже думать о том, что Намджун в какой-нибудь день просто покинет его. Чонгук не простит ему уход из его, жизни. Ведь они обещали друг другу. — Вместе навсегда. — До последнего вдоха. — Прости, что разбудил, — Намджун входит внутрь, закрывая за собой дверцу. — Ничего, — Чонгук приподнимается на локтях, принимая полусидячее положение, и глаза трёт, прогоняя остаток сонливости. Чонгук не сказал бы, что сон был хорошим. И плохим он тоже не был. Лишь чёрная бездна, которая затягивала его и до невозможности пугала. Обычный сон. Ничего сверхнового. — Выглядишь как говно, — хмыкает Намджун, подходя к Чонгуку ближе, чтобы внимательнее разглядеть его осунувшееся, выражающее вселенскую усталость лицо. И явный недосып. Действительно, тот почти не ест и не спит, и теперь его подростковое личико украшают бледность и впалые щёки. Розовые губы побледнели и стали сухими. Чонгук выглядит истощенным и больным. — Себя-то видел хоть? — язвит Чонгук и улыбается, выдавливая из себя смешок. Нижняя губа предсказуемо лопается, и образовавшаяся ранка начинает заполняться кровью, которую Чонгук тут же слизывает, не подавая признаков боли. Во рту резко ощущается вкус железа, отчего Чонгук всё-таки кривит лицо в брезгливости. Он трясет головой, к горлу подходит тошнота. Нет никакого желания быть в таком состоянии перед Намджуном. Да, тот видел его и в более худшем виде, но сейчас Чонгуку почему-то стыдно. Чонгук садится, облокачиваясь спиной о прохладную стену, и смотрит на Намджуна. Тот перед ним усаживается на корточки, принимаясь собирать свои заметки в кучу. Чонгук бы помог ему, но не сможет держать себя под контролем. В глазах немного рябит, когда парень пытается сосредоточить взгляд на намджуновом лице. — Читал? — Намджун кивает на блокноты и листы бумаги в своих руках, получая в ответ утвердительный кивок. — Как думаешь, похоже ли это на правду? Ну, мои наблюдения, — он выравнивает небольшую стопку, чтобы её было удобнее держать, и откладывает на тумбочку, стоящую близ него. — Ну, — тянет Чонгук и складывает руки на груди. — Может быть. Но это больше походит на обычную анатомию. Мы же не знаем точно, почему мы родились с этим, — он вытягивает правую руку вперед, разжимая ладонь и демонстрируя красное пятно. — Что ты мне тычешь тут? — Намджун в наигранной раздражённости слабо бьёт его по руке, отталкивая в сторону от своего лица. — У меня, вообще-то, точно такая же. — Ах, да, — смеётся младший. — Я совсем забыл. Прости меня, такого забывчивого, — он улыбается, теперь упираясь обеими руками по обе стороны от своих бедер, и усаживается удобнее. — Мы не родились с ними, они определенно проявились после. Намджун присаживается рядом с ним, вытягивая скрещенные ноги вперед. Повисает недолгая тишина, в которой Чонгук устало прикрывает веки, откидывая голову назад. На губах всё так же играет слабая улыбка, при виде которой Намджун испытывает спокойствие. Чонгук не так часто улыбается в последнее время, можно даже сказать, что он прекрасный актёр, но в данный момент он искренен. Намджун, на самом деле, многое бы отдал за чонгуково счастье, даже собственное отдал бы. Ему невыносимо видеть Чонгука таким. Перед Намджуном, который ему как старший брат, и с которым они прошли через многое, Чонгук может не надевать на себя маски героя. Перед ним можно быть собой, тем, кем Чонгук и является — обычным пятнадцатилетним подростком, пытающимся бороться с несправедливостью. Иногда Чонгук и сам забывает, кто он, какой он. Слишком много масок, он запутался в них. Они десятками валяются у его ног, и только одна — его истинное лицо. А Намджун помогает её найти, не даёт свернуть с пути и выйти из этой жестокой игры, потому что Чонгук ему нужен. Потому что Чонгук стал таким родным за все эти годы. Сняв с себя кофту, Намджун комкает её под изучающим взглядом чёрных глаз и кидает в другой конец вагона. — Мне жарко, — комментирует он свои действия. — Чонгук, если серьёзно, как думаешь? — Не знаю, честно, — вздыхает тот. — Всё так сложно, так непонятно. Мы будто не люди, а какие-то существа, которые не имеют права на нормальную жизнь, — голос с каждым словом, рвущимся прямо из грудной клетки, где сердце в клетке из рёбер бьётся, становится всё серьёзнее. — Закон запрещает убивать нас за пределами городов, но в городах мы как мишени, по которым нужно стрелять. — Чонгуку рвёт душу каждая брошенная им фраза. Больно говорить об этом. Больнее, чем рассуждать в одиночестве и полной тишине, замкнувшись в своем маленьком мирке. Чонгук так сильно хочет спрятаться, убежать, прижаться к кому-нибудь, кто не причинит боли и страданий, а подарит тепло, то самое тепло, в котором он и остальные уличные дети нуждаются. Но всё, что они получают — грубый пинок от общества, отрезвляющую пощёчену. Кажется, из них хотят сделать бессердечных тварей. Или же, наоборот, тех, кто сможет ценить добро и ласку. Но дети улиц не ищут её, даже если она есть. У них есть правило — не доверять никому. Они могут положиться только на самих себя и на таких же, как они — помеченных. — Нам будто мало полиции, выискивающей нас по всем углам, так еще и люди Ким появились. И мы даже не знаем, кто этим заправляет, для чего мы им, — Чонгук переводит взгляд на окошко, за которым плавно темнеет небо, накрывая всё сумерками. Если вглядываться, можно увидеть горящий на синем небосклоне полумесяц. Еще немного и наступит ночь — единственное, что утешит мириадами далеких звёзд. — Я устал, Намджун, — Чонгук выдыхает, пряча лицо в прохладные ладони. — Я понимаю, что и вы все тоже, но… Так невыносимо. Намджун ничего не говорит, позволяя Чонгуку выговориться. Тот слишком долго держал всё в себе, старался быть сильным в чужих глазах. Но сейчас, отбросив всё притворство, он настоящий — парень с большой душой, с которым они когда-то встретились и держались друг друга. Кто знает, где бы сейчас был Чонгук, если бы не Намджун. И где бы был Намджун, если бы не встретил Чонгука? И где они сейчас. Вместе. — Так сложно… — парень вновь закидывает голову назад, игнорируя боль от глухого удара головой о стену. Ещё секунда, и он повторяет это, снова ударяясь, но уже намеренно. Его переполняет желание причинить себе боль, пусть он и так полон ей до краёв. Но больше нет никаких способов заглушить все, что на душе — только физически. Боль отрезвляет. Она всегда приводит в чувство, к ней нельзя привыкнуть. Можно свыкнуться с плохой или хорошей жизнью, с вынужденной голодовкой и перееданием, бессонницей и даже с кошмарами, но только не с ней. Какой бы боль не была — физической или же нет — невозможно приспособиться. Она универсальная. Будет разъедать тебя полностью, до основания. Она сожрёт, поглотит тебя до самых костей, заставит корчиться и истошно кричать. Ты ничего не сможешь сделать, пока кто-то не придет спасти тебя. Чем сильнее и устойчивее ты к ней становишься, тем больше её испытываешь. Она раскроется новыми красками для тебя, покажет те свои стороны, которые ещё не видел. В конце концов, вырабатывая к боли «иммунитет», ты просто-напросто потонешь в ней с головой. Но проблема даже не в этом, а в том, что кто-то живет мирно, испытывая её в малом количестве, а кто-то в ней купается без права выбора. Проклятое клеймо на руке — верёвка на шее с привязанным на другом конце булыжником, тянущим тебя вниз, на самое дно. Ты тонешь, пока воздух в лёгких стремительно заканчивается. Тянешь руку вверх, к солнечным бликам, в надежде, что кто-то протянет свою и не даст смерти безвозвратно тебя утопить. Там, внизу, на самом дне, темно, холодно, там пугающая неизвестность, она погубит. — Тебе не кажется, что мы проебались? — вдруг спрашивает Чонгук. Он спокоен, как будто все эмоции, бушевавшие в нём минутой ранее, иссякли. — Тебе не кажется, что мы проебали наши жизни ещё до рождения? Намджун переводит на него свои карие глаза, пытаясь понять, к чему тот клонит. — Или же это просто испытание, — хмыкает Намджун в ответ после пары секунд молчания. — Хуёвое испытание, — бросает Чонгук, запуская в свои рассыпчатые темные волосы пальцы, слегка сжимая их у корней. — Если так подумать, — Намджун снова устремляет взгляд перед собой, смотря на невидимую точку, и собирает мысли в кучу, обдумывая то, что собирается сказать. — Тебе не кажется, что в этом есть какой-то замысел? Думаю, эти пятна таят что-то. Какую-то силу, может быть. — Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Чонгук, искоса поглядывая на него. — Ну, ты не замечал ничего странного? Чонгук хмурит брови у переносицы, пытаясь понять, о чём речь. Намджун, заметив легкое замешательство в чужом лице, немного отодвигается от младшего и усаживается напротив него. Чёрные глаза прослеживают каждое его движение. — Ну, — Намджун чешет затылок. — У тебя не болит правая рука? — Болит, но я ударился ей об угол, когда бежал от полицейских в городе. Сомневаюсь, что это из-за пят… — Ты ударился две недели назад, Чонгук, — перебивает его Намджун. — Тот удар был не настолько сильным, чтобы твоя рука болела такое длительное время, — он выжидающе смотрит на Чонгука и замечает его легкое волнение. — У меня она тоже болит. Но не сильно. Скорее всего, как и у тебя, — Намджун складывает руки в замок перед собой. — Это похоже на глухую, притупленную боль, где-то под кожей. — В ответ молчание. — Чонгук? Чонгук вопросительно хмыкает. Честно, ему сложнее жить с каждым новым днем. То эти новости про людей Ким, то Намджун обливший его, словно ледяной водой, своими замыслами. — Ты ничего не замечал необычного, будучи один? Намджун не знает, правильно ли делает, говоря об этом, но он хочет убедиться, что у него не поехала крыша от длительных исследований, которые он записывал по ночам, вместо того, чтобы спать. — Я… — Чонгук напрягает память, стараясь вспомнить нечто похожее на то, о чем говорит Ким. Единственное, что он вспоминает — своё странное поведение и ничего больше. Проблемы с психикой, думает он, вряд ли дадут Намджуну какой-то толк или зацепку. Хотя у кого крыша не поедет в таких условиях, когда каждый новый день играет на твоих натянутых до предела нервах? — Я ничего не замечал, — всё-таки отвечает он поставленным голосом. — Ты в курсе, что ты не умеешь врать? — Намджун изгибает бровь, пока парень напротив тушуется, бегая чёрными, как угольки, глазами в разные стороны. Как раз они его и выдали. Чонгук в последнее время весь отчужденный, потерянный, будто не от мира сего. — Что с тобой происходит, Чонгук-а? Чонгук хрустит пальцами и не может найти ответа, потому что самому, на самом деле, интересно. Он настолько запутался, настолько глубоко забежал в этот лабиринт, что не может найти выход. Его, словно маленькую букашку, загнали в липкую паутину, сплетенную специально для него, и все, что ему остается — ждать конца. Между тем, на улице совсем стемнело, отчего парням приходится щуриться, чтобы хоть что-то увидеть на лицах друг друга. Неподалеку валяется фонарик, но никто не спешит включать его или вообще смотреть в его сторону. — Ничего, — коротко и ясно. — Я в порядке. — Ладно, не буду выпытывать, — Намджун обводит парня взглядом. По Чонгуку и так всё прекрасно видно. Можно, конечно, посидеть, перебирая догадки у себя в голове, гадая, какая из них будет верной, но Намджун не будет копаться в Чонгуке. Хотя бы по той причине, что тот — его семья. Он, Чонгук, сам ему всё расскажет рано или поздно, когда созреет. — Просто… Я спрашиваю это, потому что заметил в себе кое-что, — Намджун, складывает ноги в позе лотоса. — Эта херня, — он проводит длинными пальцами по контуру красного пятна, зная, что Чонгук следит за каждым его движением как завороженный, будто перед ним не Намджун, а умелый фокусник, показывающий свой самый лучший номер. — Эта метка может быть посланием. Какой-то загадкой. Чонгук вытягивает лицо в недоумении. — Ну, хён, эта, в принципе, она и есть. Метка нечистых сил, как выразилась та бабка с магазина, когда я буханку хлеба спиздить пытался, — Чонгук тянет уголок губ вверх, вспоминая смешной скрипучий и в какой-то мере даже противный голос пожилой женщины. — Мы для них посланники из ада. Чертята. — Да она верующая походу была, — поддерживает его настрой Намджун. — Не обращай на это внимание. — Эй, как тут не обращать внимание, когда я еле увернулся от её палки, которой она мне чуть по голове не заехала? — возмущается Чонгук, поддавшись вперед. Он усаживается поудобней, отпрянув от холодной стены. — Ну, увернулся один раз, увернешься и в следующий, — Намджун треплет свои шоколадные волосы, убирая спавшую чёлку с лица. — Я Соник! — воодушевленно заявляет Чон и хихикает. — Ага, щас, — спешит прервать его старший, — Кролик ты, а не Соник. — Эй! — Иди у всех спроси, на кого ты похож. Уверен на все сто, что абсолютно каждый скажет тебе, что у тебя много схожих черт с этими грызунами, — Намджун в расслабленной манере пожимает плечами, будто ничего необычного не сказал. Он просто констатировал факт. — Я припомню тебе это, — бурчит себе под нос Чонгук, складывая руки на груди. Он может привести тысячу и один аргумент, почему тот не прав, но догадывается, что с треском провалится, если сейчас начнёт спорить. Да и силы ему не позволяют. Чонгук бы упал сейчас на этот матрас и шипел от боли, но он держится. Потому что для него не выдержать значило проиграть, а Намджуна обременять совсем не хочется. Потому что это слишком. Они беседуют так ещё какое-то время, подтрунивая друг над другом. Вспомнили смешные моменты и то, как оба удирали с мешком картошки от гнавшейся за ними охраны пару недель назад. Их чуть не сцапали, в тот момент было совсем не смешно, а сейчас парни смеются над этой ситуацией, припоминая всякие мелкие детали. А как они своровали газету у ничего не подозревавшего мужчины? Любимая история Чонгука. Тот мужик оказался таким тупым и неповоротливым, и отвлечь его не составило никакого труда. Зато выяснилось, что Намджуну не стоит проворачивать подобные штучки. Он ясно дал понять: у него работают мозги, а не реакция. К слову, идея с газетой была как способ развлечься. Чонгук планировал выбросить её сразу же, но Намджун выдернул у него из рук помятый сверток, в который младший превратил газету, и, отнеся домой, прочел ту полностью. Вычитал всё, не пропуская ни одной буковки. И нашёл кое-что весьма интересное. В небольшой статье с названием «Проклятые», старший зацепился за одну единственную строчку. Он не говорил ничего Чонгуку. Хотел, чтобы для начала у него устоялось и обдумалось все ещё несколько раз. Чонгук еще не готов знать, почему их изгоняют из городов, почему могут спокойно убить, если найдут в городе. Чонгука это ошарашет. Ему осознание прелетит мощным и сильным ударом прямо в голову. Им требуется ещё пару минут, чтобы перевести тему к той, с которой всё начиналось. Намджун жмётся, но, осилив и переступив через себя, всё-таки говорит: — Насчет странностей… Я заметил, — старший поднимает на Чонгука глубокие карие глаза. — Что когда я записывал свои догадки по поводу меток, я вспылил. В тот момент мне ничего не шло в голову. Абсолютно ничего. И я… — Намджуну кажется, будто он выглядит, как полный дебил, говоря такие глупые вещи. — Ладно, проехали. Он хотел дать Чонгуку малую часть того, что знает сам. Чтобы у того была пища для размышления. Намджун резко осекает себя, так и не сказав, чего хотел. Вдруг произошедшее позапрошлой ночью всего лишь странное совпадение, гребаная галлюцинация на почве бессонных ночей. Он не до конца разобрался с возникшим тем днём вопросом, а значит говорить что-либо Чонгуку, пока сам ничего не поймет окончательно, не стоит. — Ты чего? — Чонгук наклоняется ближе к Намджуну и всматривается в его лицо. Он пытается разглядеть в этих глазах любой намёк, но ничего такого не видит. В них путаница из разных эмоций, там правда вперемешку с недоговорённостью. Намджун скрывает от него важную деталь, старательно укрывая её одеялом-невидимкой. — Говори, раз начал. — Не, не стоит, думаю, — Намджун зарывается пальцами в волосы на затылке, отводя взгляд в сторону. — Говори, — настаивает Чонгук, — Ну же. Это по поводу меток? — Не знаю, — врет Намджун и смотрит на парня, сталкиваясь с неподдельным интересом. — Я кинул скомканный листок, и тот застыл в воздухе, — быстро выпаливает он, прикрыв веки. Ему немного стыдно произносить подобное. Елозя между пальцев кромку поношенной тёмно-серой футболки, он глубоко вздыхает. Почему-то глаза открывать совсем не хочется, наверное Чонгук смотрит на него, как на пятилетнего ребенка, в очередной раз сморозившего какое-нибудь бессмыслие. Чонгук мгновенно меняется в лице, округляя в удивлении рот. Он шоркает ногтем по матрасу, размышляя о чём-то своем. Если он, Чонгук, всё правильно понимает, то они могут управлять гравитацией? Неосознанно, конечно, но могут же? Или это что-то другое? Время останавливают для некоторых предметов? В голове сразу возникло множество вопросов, одну мысль заменяли несколько новых. Они накручивались друг на друга, заплетались, превращаясь в огромный, постепенно увеличивающийся снежный ком, который своей тяжестью с легкостью может раздавить. Чонгук хмурит брови, щелкнув пальцами пару раз, пытаясь обратить на себя чужое внимание, и, когда получает его, усмехается: — Слушай, хён, у тебя от недосыпа шиза не появилась случайно? Намджун переводит на него сосредоточенный взгляд. — Тебе, блять, смешно? — Отчасти, да, — Чонгук улыбается, демонстрируя выступающие вперед резцы. — Ты хорошо высыпаешься? — Тебе ебнуть? — Намджун, что до этого пытался держать маску серьёзности на своём лице, сдаётся, и уголки его пухлых губ тянуться вверх. Отчасти, он даже рад, что Чонгук так отреагировал. — Ооо, хочешь подраться? — тот привстает на коленках, подползая чуть ближе. — С тобой? — Чонгука окидывают оценивающим взглядом. — Да тебя ветер сдует. — Намджун толкает парня в грудь одной рукой, возвращая того на место. Чонгук заливисто смеётся, но принимает прежнее положение, только теперь поджав одну ногу к себе и обхватив её руками. Чонгук, конечно, понимает, что отказ от еды ему на пользу не идёт, однако поделать ничего с этим не может. Аппетита нет вместе со сном. Желудок просто выворачивает наизнанку, стоит проглотить что-то съедобное, поэтому парень просто отделывается водой и сидит у себя в вагончике, читая то, что написал в своих заметках Намджун. Уже все понимают — это ненормально. Чонгук стал слишком худым, бесцветным. Его чёрные глаза сияют не здоровым блеском — болезненным, приобретая мутность. Теперь там не океан и даже не море, там болото. Такое же мертвое, без жизни. Если Чонгук продолжит изводить свой организм, подпуская смерть всё ближе, он проиграет. — Завтра я буду кормить тебя из ложки, если сам не поешь, — говорит старший, дождавшись, пока смех стихнет. — Жду не дождусь, — Чонгук соскальзывает по стене, плюхаясь на матрас боком, и облизывает пересохшие губы, поочерёдно проходясь по ним языком. — Ты вымотан, — замечает Намджун. — Я, наверное, пойду, — он поднимается с насиженного места и шагает к концу вагона, поднимая с пола свою кофту. Он быстрыми, торопливыми и довольно резкими движениями натягивает её на себя и оборачивается. Чонгук всё это время смотрел на него, невесомо поглаживая костяшками согнутых пальцев метку. — Спокойной ночи, Чонгук, — прощается Намджун, приоткрывая тяжелую дверь. — Спокойной, — совсем тихо, но достаточно для того, чтобы старший услышал, отвечает Чонгук. И дверь закрывается, оставляя его один на один с собой и болью, что медленно нарастает внутри, вырываясь наружу. Парень сворачивается калачиком, прижимая руки к животу и тяжело дышит. Он думает, что не смог бы, наверное, больше выдержать этого, если бы Намджун задержался здесь ещё хоть на одну минуту. Чонгук и так понизил планку в его глазах, не хочет упасть в них еще ниже. Теперь он один, его никто не видит, а ночь — единственная подруга, которая выслушает и никому не расскажет секреты. И всё-таки ночь — это действительно единственное, что у него есть. Она уютная, тихая. Накрывает своим тёмно-синим покрывалом твои дрожащие плечи и спать укладывает, а ветер поёт колыбельную. Чонгук так и засыпает, мысленно уносясь далеко от жестокой реальности, пока горячие слезы скатываются по его вискам.

Он преуспел, но тело пронзает болью, Он еще так молод и красив. Клеймо на запястье загонит его в могилу, А черствый мир болью накроет и поглотит... Ему остается бесшумно лить слезы, Ведь держаться сильным просто нет сил. Ночь накроет спокойствием темным И рану в душе исцелит.