Наша постель

      Часы показывали около двенадцати, и комнатка девушки была озарена перламутровым светом из-за до сих пор закрытых розовых штор. Интерьер помещения ассоциировался с поеданием сладкой ваты — приторно, липко, и непонятно почему так вкусно. У небольшого окна стоял белый письменный стол, нагроможденный уймой нужных вещей и милых безделушек. Однако, она все же пыталась хоть маленько рассортировать столь не творческий беспорядок. Таким образом, по левую сторону на столике преимущественно покоились свитки и чернила, книги и письмена; правую же часть занимала всякая всячина: миниатюрные книжечки, подаренные Сарадой, настолка, еще ни разу не игранная, раскраски и непонятно откуда взявшиеся здесь документы отца. Стоявший у стены слева гардеробный шкаф, конечно, тоже белого цвета пустовал, и часть одежды валялась на полу из-за некстати сломавшейся вешалки. Ну и, наконец, в самом центре, кровать Химавари — ее божественное, мягкое и пушистое, словно облачко, ложе пастельно-желтого цвета с ярким одеялом, которое помогла девушке сшить мама, — настоящая гордость. Такая уютная и теплая постель, как и сама малышка Хима.

***

      Почему-то именно сегодня любителя встать пораньше и торопить всех пришлось будить собственноручно. Несмотря на посиделки в баре с парнями допоздна и утренний инцидент с нежелательным пробуждением, Иноджин чувствовал себя бодрячком, а потому, с утра пораньше, отправился в кафе за великолепно приготовленными миловидной ручкой данго. — Анко, вы сегодня взяли даже больше, чем обычно, — говорит Кацуми, заправив в прическу выбившийся локон светло-рыжих волос, — Вы либо провалили миссию, либо чему-то очень рады. — Не болтай, а лучше принеси еще, — буркнула Анко, а пуговички на ее жилете, взмолившись, дрогнули.       Пришедшему Иноджину сообщили, что данго закончилось и необходимо подождать. С одной стороны, конечно, опаздывать туда, куда идти не хочешь, даже приятно, но обещания на то и даются, чтобы их выполнять, так что придется обойтись без утреннего, свеженького, вкуснейшего и в меру сладкого лакомства. Аж слюнки потекли, боже ты мой, ну какие занятия, папа? — Хэй, —рыжеволосая легонько потрясла пакетом над головой, — Я для тебя припасла парочку. Как знала, что придешь. — Спасибо,— парнишка радостно поднял большой палец вверх, — Ты лучшая!       Флиртовать у Иноджина получалось редко, да и случая особого не было, но, порой, кряхтя и с юморком, удавалось устроить пару-тройку свиданий, отношениями которые, впрочем, не заканчивались. По инициативе парня все завершалось, так и не успев начаться.       Подходя к калитке дома Химавари, блондин окончательно приободрился, посмотрев на цветочную клумбу, где отсутствовали фиалки, показательно зевнул, растягивая слова: «Н-да, а ведь с ними гораздо лучше смотрелось». — О, приперся! Че тут стоишь-то? — спросил Боруто, одетый по-дорожному, — Родители попросили тебя проводить, но, что цирк устраивать, думаю, ты помнишь, где комната Химы, сам разберись, бывай...— Узумаки-младший засмеялся, — учитель!        Жеманно закатив глаза, напоследок Иноджин стукнулся с Боруто кулачками и прошествовал, как новоиспеченный хозяин, в дом.       Еще с раннего утречка, собирая вещи, Боруто определил, что сестренка проспит до обеда, и, решив, что нет ничего и никого лучше, чем смешной и неловкий Иноджин, будящий спящую красавицу, нельзя и придумать.       Сегодня этого весельчака, в нужные моменты бывающего крайне серьезным, ожидала достаточно простая миссия, а именно, — сопроводить торгашей в страну Ветра, позже — спровадить Мицуки, чтобы поговорить с Сарадой.       Поднявшись на второй этаж, стены которого были напрочь забиты семейными портретами, парень, прежде, чем войти в комнату Химавари, поправил приспустившуюся резинку на голове. Каково было его искреннее изумление увидеть спящую девушку, которая, видимо, во сне запуталась в одеяле, и теперь спала, свернувшись калачиком. Наверное, ей было холодно. — Ты что, дурная? Опять спишь? — фыркнул Иноджин, — Я тебе в няньки не нанимался, — Со мной все строго будет! — он аж сам присвистнул от своего неожиданного выпада нравоучений.       Вот только наша маленькая спящая красавица ничего не расслышала, так что зря старался распинаться учитель-Иноджин. — Чего разлеглась? Вставай давай, — не трогаясь с места, промолвил парень, — Ладно, я просто буду кричать на тебя. И ведь правда начал же.

***

— Ну и почему нельзя меня было просто за плечо тронуть? — смущенно спрашивает Химавари, раскладывая принадлежности для рисования. Ответа не последует, потому что он и сам не знает. — Ладно, ты прости меня, Иноджин! — улыбается девушка, — Я очень рада, что друг моего братика согласился помочь мне. Думаю, что мы подружимся! — она выдержала паузу, радостно хихикнув, — А теперь обнимашки!       Хима обнимает ничего не понимающего Иноджина и совсем не обращает внимания, что его руки так и остались за спиной. Эта девушка с душой и сердцем ребенка хочет поделиться своим внутренним счастьем, разгорающимся в ее душе от трепетности свершения важного события — она, наконец, сможет хорошо рисовать. «Спасибо за помощь и прости мою сонливую усталость, Джин-кун», — вот что вкладывает девчушка в эти объятия. «Ну и что эта глупая делает?» — думает Иноджин, а на его щеках появляется легкий румянец.

***

— Здесь линии должны быть чуть мягче, не нажимай так сильно на карандаш, — задумчиво говорил Иноджин, погруженный в работу с головой.       Химавари была ученицей способной и, главное, умела не просто слушать, а понимать и выполнять поставленную задачу с удивительной быстротой. Парень, в свою очередь, не заметил, как и сам увлекся. В некоторых местах Иноджин сам брал карандаш, исправлял ошибки и эта «рука мастера» стала для Химавари хорошим и надежным ориентиром.       Неприбранная комната и два человека, занимающихся творчеством, означают, что беспорядку быть и торжествовать. Настольную игру Химавари поспешно затолкала куда-то в шкаф, а кровать была неровно застелена с того края, где ей неохотно помогал заправить Иноджин, свитки же валялись по всему полу, так как на столе места уже не хватало. Есть куда стремиться, а значит и работы еще — непочатый край.