Наша постель

      Можно было сказать, что сегодня он встал не с той ноги, что было бы значительным упрощением, иначе, выходит, последние годы роковая ступня играет с ним злую шутку, шагая по острым кольям выбора. Продолжать бороться, когда так боишься трудностей или принять свою участь? Иноджин принял. Что же теперь: позорно делать вид, что все в порядке или сломаться в одночасье? Глупый вопрос, поскольку, рано или поздно, каждый сломается. Выбирая принятие, а значит и жизнь под маской смирения, человек какое-то время спокоен, и причем эта тишь обоснована лишь временным облегчением от трудности. Он выдает желаемое за действительное, и желание его — покой, который не может быть достигнут, когда воля колеблется. Как спичка, человек, тлеет, понимая, что бремя страданий все так же, будто горб на спине, нарастает, и никуда ему от самого себя не деться. Спичка гаснет, так и не успев разгореться, и большие грубые руки, разламывающие ее пополам, — обстоятельства и слабая сила духа, нежелание бороться.       Иноджин все последнее время мог сдерживать свои порывы, относительно спокойно даже используя технику рисунка. Яманака держал себя в тугой узде покорности и старался не думать, что однажды чаша терпения преисполнется, изливаясь страданиями.       Парень медленно шел по улице по направлению к дому Химы и бессознательно пытался оттянуть время. Он подолгу рассматривал вывески продовольственных магазинов, засматривался на суетящихся людей и поглядывал на ярко-выкрашенные дома. К великому сожалению Иноджина, взору показалась калитка дома Узумаки, а значит, уже скоро занятие начнётся.

***

— Иноджин, смотри, — Химавари радостно дрыгала ножками под столом, — стало лучше получаться, правда? — Ага, — светловолосый чуть раздражен.       Затем, обыденное для них молчание вновь заполняет комнатку девчушки. Она, как и всегда, с увлечением работает, но теперь, иногда, только мельком, посматривает на Иноджина, отрешенно грызя карандаш. Желающая хоть как-то начать разговор Химавари рассказывала об отце, новой технике мамы и всякой всячине, лишь бы только юноша перестал так безучастно пялиться в окно. Беседа совершенно не клеилась. — А, знаешь, — хихикнула девушка, — Мы вчера опять играли с ребятами в игру. Было весело, ты не хочешь присоединиться в следующий раз? — в глазах Химы надежда на его оживление, — Еще давно ведь обещал. — Нет, — ответил Иноджин, отстраненный от восторженных реплик девушки. — Ты вот хоть и не помог мне с рисунком тогда, помнишь? — Химавари положила карандаш и повернулась к парню, — А Мицуки понравилось! Но я что думаю, это все твоя заслуга. Спасибо, что учишь меня! — Может хватит? — хриплый голос, будто бы и не парня вовсе, удивил Химу, — Что ты вечно все? Мне наплевать, понимаешь? На все, абсолютно, а на Мицуки твоего тем более, — поток слов бесконтрольно лился из его уст. — Я что, тебе нравлюсь? — она глупо улыбнулась своему предположению. — Нравишься? — лицо Иноджина перекосила мимолетная злоба, а на глазах застыли слезинки ужаса.       Юноша резко дернулся к Химавари. Большие руки грубо держали ее фарфоровое личико, не давая той и шелохнуться. Девушка замерла от неожиданно навалившегося на нее страха.       Внезапно в голове Иноджина зазвучал тихий голос, который исходил из его исстрадавшегося сердца, жаждущего сполна воздать всем и каждому, даже невиновному и такому милому, как Хима. «Не могу больше» — эхом отозвалось в его сознании. Иноджин понял, что далее так продолжаться не может, однако принимать свою ошибку юноша не собирался.       Этот «навалившийся» стремительно впился в мягкие и нежные нецелованные уста. Решительный и не желающий останавливаться, он настойчиво прикусывал ее нижнюю губу. Данный момент мог бы быть оценен как романтичный, но уж точно не отрицательные эмоции должны наполнять поцелуй, а, тем более, грубость и прикрытая ненависть и злоба в вперемешку с ревностным принуждением — ужасающе отвратительны. Опомнившаяся Химавари, все с тем же проблеском испуга ранить друга, тем не менее, ударила Иноджина, используя технику мягкой руки, столь славно ею натренированной. — Нет, не нравишься! — взревел парень, которому на мгновение стало тошно от себя. Иноджин больше не мог находиться с ней в одном помещении, и скоропостижно вышел из комнаты, случайно задев идущую по лестнице Хинату.       Хима, так и оставшаяся в этом сидячем положении, смотрела вслед юноше, который уже давно исчез. Из ее васильковых глаз впервые за долгое время текли болезненные слезы.       Иноджин продолжал убегать, не осознавая, что не сбежит от самого себя. Он пришел на поляну, где обычно тренировался со своей командой и, наконец, дал волю эмоциям. Парень зарыдал.       Боль от удара девушки ни за что не сравниться с тем бременем, что несло его сердце. Он сдался.

***

— Что случилось? — Хината, спустя некоторое количество времени, заходит в комнату девушки, которая все так же неестественно спокойно сидит на стуле, — Хима? — она смотрит на свою дочь крайне обеспокоено. — Мам, я...— Химавари сбивается, — Я не знаю, что могу сделать для него. — Ты его любишь? — Хината подходит к дочери, садится перед ней на корточки, — Ты всегда можешь со мной поделиться, — мать заботливо дотрагивается до ее лица. — Он мне дорог, — дочь резко дергается от этих неожиданных прикосновений, затем быстро успокаивается и берет в свои белоснежные руки мамину, — Что мне делать? — Попытаться его понять, если и правда этого хочешь, — отвечает Хината мягко, — Но не позволяй, чтобы он доводил тебя до такого, Хима? — женщина встает, — Я тебя люблю, и не хочу, чтобы тебе было плохо от этой помощи. — Хорошо, — Химавари тыльной стороной ладони вытирает прозрачные холодные слезы.       Хинату зовет пришедший Наруто, и Хьюга удаляется. Хима же оглядывается назад на разбросанные листы бумаги, слегка улыбаясь. Теперь она знает, что делать.

***

      Девушка воодушевленно и стремительно подорвалась с места собирать рисунки, которые уронил Иноджин. Рядом со столом стоял полупрозрачный пакет, где лежали покупки, приобретенные парой накануне. Там находились до сего момента неиспользованные краски особенных для Химы цветов. Изумрудный, напоминающий его глаза, белый, олицетворяющий снежную кожу парня и нежно-фиолетовый — цвет, что подходит Яманака больше прочих. Девушка купила это с надеждой воздать все почести учителю, в самый пик ее чувственности рисунка, и этот кульминационный момент поцелуя, ставший для юноши определяющим моментом, обозначил также и его последующее духовное становление, тем самым, давая Узумаки-младшей понять, что пришло время выложиться по полной ради друга. Куда же ты ввязываешься, малышка Хима?       Химавари вновь увлеченно села за стол, пытаясь вложить все эмоции в портрет Иноджина, который она задумала запечатлеть, и прежде всего в сердце холодного парня. От напряжения и чрезмерного усердия Хима высовывала язык. На самом деле, она не отдавала себе отчета в своих действиях, и кисть в ее руках будто жила собственной жизнью, вырисовывая аккуратные черты лица Иноджина. Девушка наконец искренне чувствовала свое творение.

***

      По окончанию работы Хима радостно чешет носик и поднимает вверх рисунок, довольствуясь увиденным, сердце ее пылает. Она вприпрыжку спускается вниз. — Ну что ты? — Хината видит, как дочь обувает ботиночки,— Тебе стало легче? — видя улыбку Химы, уголки губ женщины также поднимаются наверх, — Мы с папой приготовили рамен, может сначала пойдем поедим? — Чуть позже, мам. У меня появилось одно неотложное дельце, — Химавари держит в руках рисунок, упакованный в подарочную бумагу и наспех целует маму, — Я буду к вечеру, — девушка вприпрыжку выбегает из дома.       И вновь, привычная солнечная улыбка на белом личике. Кажется, что сегодня все тело девушки переливается мелкими искристыми блестками. Хима сияет изнутри.

***

      Он сидел у изголовья кровати, не проявляя никаких эмоций. Голова была свинцово-тяжелая и как бы давила парня к подушке. Спать было нельзя, иначе беспристрастные и безжалостные кошмары поглотили бы его, сполна насытившись людским чувством безнадежности. Около шести часов вечера, но в комнате, с этой нависавшей напряженной атмосферой и задернутыми напрочь темно-синими шторами, слишком темно.

***

      Мама открывает дверь, и полоска искусственного света просачивается в комнату Иноджина. Он хмурится и прикрывает глаза. — Я знаю, что ты не спишь, — говорит Ино, находясь в приподнятом настроении, — К тебе пришли! Заходи, милая, — она подталкивает неловкую Химу в комнату.       Дверь аккуратно закрывается. Химавари поправляет растрепавшиеся волосы и желает уже начать свою пламенную речь. — Тебе тут что, медом намазано? — Иноджин не может смотреть ей в глаза, — Я просил звонить.

***

      Химавари немного нервничала. Не включая света, она подошла к Иноджину. — Извини,— сказала девушка, кладя подарок на кровать рядом с ним. — Что? — колкая и быстротечная боль пронеслась по всему телу юноши, — Это я должен просить прощения, зачем ты пришла? — Извини, что я сразу не была рядом! — она не дала и слова в ответ сказать Иноджину, — Теперь все переменится. До встречи, Милашка-Джин, — Хима выпорхнула из комнаты.       Вновь он остался один. Иноджин взял в руки сверток Химавари, и по ощупи понял, что это небольшой холст. Было около шести часов вечера. В комнате парня слишком темно, но не так мрачно, как в его душе. Подарок остался нераспечатанным.

***

      Утро, хоть и прохладное, радовало своими солнечными лучами, совсем не прогревающими землю. Ночью, кажется, накрапывал дождик, и на улице теперь сыро.       Иноджин встал ранехонько подготавливать кунаи для сегодняшней предстоящей миссии. Безучастный, с некой тенью злобного оскала на лице, он затачивал оружие — некомфортное зрелище, да?       Юноша чинно и покойно отведал пищи и отправился к месту сбора. Ребят еще не было. — Доброе утро, — Шикадай зевнул, высовывая из-за уха карандаш, — Так, объясняю задание повторно, — он достал карту, — Идем к границе, там маленькая деревушка, оккупированная бандитами, которые просят выкуп... — Да-да, Шика, — подоспевшая ЧоЧо сосредоточенно поправляла юбку, — Никого не убивать, захватить, доставить в Коноху, все как обычно, — девушка улыбнулась, — Мы помним! — Какая м... — только начал заунывно Шикадай. — Замолкни! — перебил Иноджин, до этого не подававший ни звука. Товарищи по команде переглянулись, однако говорить ничего не стали. Мало ли, не с той ноги человек встал.

***

      В деревне было устрашающе тихо. Пара лавчонок, когда-то полных продовольствия, теперь пустовали. Редкий слабый лай щенка, видимо, кормившегося возле ларька с едой, нарушал эту беспокойную тишину. — И что? — спросил нетерпеливый Иноджин, — Где? — Подожди, — шикнула на него ЧоЧо.       Послышался резкий грохот где-то неподалеку, будто вызывая гостей на разговор. Или поединок? — Первым не нападать! — крикнул Шикадай, — Бежим, туда.       Перед командой стояло трое юношей. Столь заметна была их молодость и, видимо, безрассудность. Порой желание денег и грязной славы стоит намного выше расчетливости и добродетели. Эта троица — тому пример. — Принесли? — сказал тот, что слева, более крупный. — Что? — Наара усмехнулся. — Деньги, говорю, принесли? — парнишка посередине не заметил насмешки, — Наша дань, ваш народ! И так будет всегда! Ох уж этот синдром Бога, а ведь все они юнцы. — Еще чего, — разозленный Иноджин бросил кунай, нарочито промахиваясь, — Следующий будет в твоем лбу. И я не шучу, — он раздраженно обернулся на вопли Шикадая. — Что ты творишь? — крикнул он. Что еще отличает некоторых молодых — нетерпеливость. Завязалась драка.

***

Он ничего не слышит — надрывистый голосок ЧоЧо и крайне обеспокоенный крик Шикадая — для него лишь фоновое звучание. Сейчас в голове Иноджина только кровь и ненависть. — Прекрати! Остановись, — ЧоЧо пытается подойти ближе, но светловолосый грубо отталкивает ее. — Теневой захв... — Яманака ударяет Шикадая клоном, при этом не отрываясь от своей жажды возмещения.       Обезумевший Иноджин продолжает бить одного из парней, пока двое других преступников, уже побежденные Шикадаем и ЧоЧо, лежат связанные. Белые руки Яманака в алой крови. Его костяшки разбиты, но парень не чувствует этой боли. Только лишь наслаждение и освобождение от внутреннего вечного сдерживания себя. Теперь можно не улыбаться.       Занося очередной удар над юнцом, Иноджин чувствует теплое прикосновение маленьких ладошек к своей спине. Это ощущение так явственно, что его парализует слабым током нервозности, проходящем по всему телу. Юноша останавливается и оборачивается, и этого замедления хватает для использования техники захвата. — Все, идиот, наигрался, — Шикадай встает, отряхиваясь, — Поговорим после. — Я ненавижу тебя, Химавари, — только и шепчет Иноджин.