Любовь не платит по счетам

х х х

You ask me what I'm thinking about I tell you that I'm thinking about Whatever you're thinking about Tell me something that I'll forget — The Neighbourhood, «Daddy Issues»

Paramount Hotel Dubai Всё ещё утро; Сюин не хочет смотреть на время Кожа под глазом — тончаший пергамент, окрашенный в грязноватые оттенки желтого и лилового. Очаровательно. Хорошо, что отёк спал, у Хенга большой опыт в том, чтобы вовремя ставить себе холодные компрессы. Эстетики в этом мало, откровенно говоря, спасибо, что без гифемы*. Хенг смотрит себе в глаза, лукаво прищуривает взгляд и опускает его на баночку крема. Щедро обмакивает пальцы, затем наносит массу на кожу. Сначала по чуть-чуть, затем всё больше и больше. Размазывает ощутимым слоем. Ото лба к вискам, оттуда к щекам, по абрису скул, выше, к носу. Подушечки пальцев надавливают сильнее у границ гематомы, но Хенг в этом себе никогда не признается. Кажется, будто бы он не прочь вдавить этот след поглубже, чтобы отпечатался не только на коже, но вплавился и в кость. «Ты это заслужил». Разве? Когда тебе скоро тридцать, а твои лицо и тело — способ оплачивать счета, необходимо относиться к «инструменту» осознанно. А он с этим откровенно лажает, как и всегда. Крем обещал защищать кожу от неблагоприятных внешних факторов, восстанавливать и снимать мелкие раздражения, сухость и покраснения. А еще любить, принимать таким, какой есть, всячески заботиться и просто быть рядом, ага. Если бы истинные чувства можно было купить, Хенг бы потратил значительную сумму. Не ради самих чувств, а ради гарантии, что они правда есть. Ему надоело обманываться, вестись на патоку лжи и путать страсть с похотью. Он просто хотел честности. Казалось бы, она должна присутствовать в отношениях между мужчинами, это ведь женщины чаще страдали от приторных речей, «любя ушами», если верить романам и кинолентам. На практике оказывалось, что пол тут вовсе ни при чем. Сценарий одинаков, если ты жаждешь быть любимым и принимаешь любое доброе слово за чистую монету. Тебе кидают её, а ты ловишь и думаешь, что больше не беден. Но если надкусить — окажется шоколадом в фольге, если не чем похуже. Ах да, деньги. Верно же. Мама говорила, если у тебя есть деньги, то никакие беды не страшны. Но вот же он — у него достаточно денег, чтобы содержать матушку и растить для неё сад из роз, только Хенгу все ещё страшно. Очень страшно. Человеку, чьё лицо украшает тысячи билбордов по Китаю и Штатам, невыносимо страшно. Это «страшно» догоняет его по ночам, дергает на себя и сжимает, пока Хенг не разучится дышать. А затем играючи отпускает, только чтобы погонять в салочки вновь. Хенг даже не ложился, чтобы этого не произошло. Таблетки. Святые таблетки, дарующие химический сон без сновидений. Хенг вспоминает о них и не сдерживает короткого вздоха, зато мысли сразу же переключаются на нечто более приятное. Бэтмен. Хенг размазывает остатки крема между ладонями, смотря куда-то поверх собственного плеча в отражении. Именно потому что тот так хорош, он ничего не будет предпринимать. Не самоубийца, в конце концов. Ладони поглаживают друг друга всё медленнее, а взгляд выдаёт Хенга с лихвой. Влюбчивая натура. Правда заключается в том, что если бы он получил хоть одно «доброе слово» от этого Хань Фэя, сдался бы с потрохами. Хенг морщится, отворачиваясь, перебирает свои баночки с эмульсиями, кремами, тониками. Говорит вслух, опустив голос на пару тонов ниже, явно передразнивая: «Не жалей себя, детка». Он берёт очередной тюбик крема, в этот раз решив позаботиться о шее. От золотистой массы пахнет флёрдоранжем: белоснежные цветы апельсинового дерева расцветают, если прикрыть глаза и вдохнуть поглубже. Это может напомнить горечь жасмина, в которую добавили каплю тягучего меда. Хенг смотрит на себя, чуть прикрыв веки. Пальцы на шее замирают, задерживаются ближе к кадыку, постепенно начиная сдавливать. Кожа розовеет. Смартфон на мраморной столешнице у раковины вибрирует, заставляя дёрнуться. Сюин уже потеряла терпение, раз пишет три сообщения подряд. Хенг смывает с рук остатки крема, завязывает волосы в неряшливый пучок, окидывая себя кратким взглядом, а затем надевает крупные солнцезащитные очки. В семидесятых от таких были бы в восторге, а так как мода идёт по кругу — Gucci возродили то, что всем так нравилось: толстая оправа цвета слоновой кости, и возможность качественно скрыть тот факт, что ты либо постоянно торчишь, либо жертва домашнего насилия. Удобно и со вкусом. Хенгу нравится. Он кидает телефон в поясную сумку, наклоняется, чтобы подвернуть штанины песочных брюк, затем расстегивает пару нижних пуговиц на рубашке. Закатывает рукава, параллельно скользнув босыми ногами в лоферы. Больше он на себя не смотрит, хлопнув сначала дверью ванной, а затем — номера. Этажом ниже Ван Ибо не испытывал никаких терзаний относительно своего внешнего вида. Взъерошив влажные волосы, он приблизился к зеркалу, чтобы почесать какое-то воспаление ближе к виску, цокнуть языком и перебрать тюбики «всякой хренотени» с эмблемой отеля. С победным хмыканьем, Ибо нашел баночку с бальзамом после бритья. Ему сойдет. В нос ударила смесь из чего-то травяного, кажется, так пахнул одеколон дедушки Ибо, но выбирать особо не из чего. Ибо проходится по щекам, не забывает о шее. В голове всплывает комментарий Сяо Чжаня о холодном компрессе. Ибо фырчит вслух и ляпает «ещё чего», но в отражение всматривается. Да ладно, сейчас немного разойдется и всё само опадёт. Да, опадёт. Ибо закатывает глаза и снова фырчит, словно кошак с аллергией. На жизнь, видимо. То, чем он занимался ночь напролет — очевидно. Ему не стыдно, в этом нет ничего такого, но всё-таки он бы предпочёл, чтобы его личное времяпровождение не становилось известным... объекту его фантазий, окей? Срань. Ибо вспоминает, что не почистил зубы. Одноразовая щетка печалит излишне мягкой щетинкой, зато мята во рту растекается сладостью. Сойдет. Ван Ибо чистит зубы с остервенением, поглядывая на себя в зеркало, смачно сплевывает, полощет рот, и сплевывает снова. На самом деле сеанс дрочки хорошо прочистил мозги и он практически уверен в своих силах. Осознанные приоритеты выстроились так: работа, увидеть город и всё, что можно, вкусно кушать каждый день, и… может быть… может быть, ладно… под конец попытать «счастье», окей? Но это в самой заднице лестницы приоритетов. Ван Ибо кидает зубную щетку в стаканчик и тяжело смотрит себе в глаза: — А ничего, блядь, что этого там вообще быть не должно? Зеркало ему не отвечает. И хорошо, иначе он бы свихнулся уже официально. Ван Ибо показывает сам себе фак, повторяет «нет», и отворачивается, сдергивая полотенце с крючка. Обмотав бедра, он сначала выглядывает из ванны только головой. Тупо, он знает, но вдруг мистер-непрошеный-будильник ещё там. Ибо прислушивается к тишине номера и выходит в комнату уже спокойнее, собираясь бросить полотенце на кровать, но замирает. Та должна быть в жутком беспорядке, но оказывается слегка заправленной. Ровно настолько, чтобы там можно было устроить белую футболку, голубые джинсы, белые носки, кроссовки и часы. Последних у Ван Ибо отродясь не было, но те лежали. Аккурат рядом с носками. Ремешок темной кожи, круглый циферблат без изысков, и незатейливая надпись фирмы Grand Seiko. Ван Ибо временит с тем, чтобы отбросить полотенце с бедер, наоборот, рассматривая часы с расстояния, заправляет уголок полотенца поглубже. Затем, всё же наклоняется за часами. Приятная тяжесть, только идиот не понял бы, что стоят они — как левая почка Ибо. Почему именно левая? Ибо почему-то счёл, что правая стоит дороже, а дороже часов Seikо была вся швейцарская линейка аксессуаров. Ибо силится понять, что это значит. Сяо Чжань же не мог просто так снять часы с руки и положить ему? Или мог? Зачем? Забыл? Или это надо надеть? Сколько идиотских вопросов и ни одного нормального ответа. Ибо стягивает с кровати джинсы, чтобы обнаружить под ними и боксеры. Затрагивается мыслишка, что фотограф, со всеми своими причудами, еще и извращенец: копался в его вещах, составил ему тут целый гардероб, часы эти… Ван Ибо цокает языком. Первый порыв — одеться диаметрально противоположно. Откопать черную футболку, драные джинсы, проигнорировать часы. Потом Ван Ибо вспоминает, что ему не десять и он на работе. И то, как он выглядит — большой кусман от всей деятельности. Выдохнув, Ибо говорит себе волшебное слово «vogue» и приятное на слух «считай три штуки баксов». Мантра срабатывает. Белая футболка, светлые джинсы, кроссовки и чужие часы. Которые никак не хотят застегнуться. Ибо сгребает свой телефон с тумбочки, чертыхается, ведь подзарядить его он так и не успел, но все равно сует его в задний карман вместе с ключ-картой. Пока он идет по коридору, все ещё пытается разобраться с часами. И когда ждёт лифт — тоже. Створки разъезжаются, Ибо заходит не глядя. Спустя минуты две натужного пыхтения, он слышит мягкое: — Ты — Ван Ибо, верно? Давай помогу. Его согласия не дожидаются. Ли Хенг парой движений справляется с застежкой и чуть улыбается ему. В своих охренительно огромных очках, которые напомнили Ван Ибо Вилли Вонку, и теперь этого не развидеть. Он прочищает горло и бросает «спасибо». Затем добавляет: — Ли Хенг, верно? Ван Ибо подмечает чужую ухмылку и улавливает согласное мычание. Не нужно обладать гениальными извилинами, чтобы сложить несколько простых фактов: перед ним лицо Gucci, в статье о Сяо Чжане некий Ли Хенг часто значился с пометкой «муза», а они прибыли в Дубай «неполным составом». Конечно, всё могло быть ещё проще, если бы Ибо действительно прочел вложенные файлы, где была вся информация, но он как-то завтыкал, да и любил ориентироваться по ходу дела куда больше. Лифт наконец-то мелодично звенит, готовый выпустить своих пассажиров в просторный холл. Близнецы облепили Сяо Чжаня как детки, нуждающиеся в отцовской любви. Лю Бинбин и Тан Бинбин. Абсолютно идентичные, чинно закутанные в одинаковые платья в стиле бохо, но на этом их «чинность» заканчивается. Они обнимают Чжаня за руки и смотрят в его планшет. Ван Ибо трудно переварить эту картину. Чжань смотрит на него всего секунду, явно отмечая, что тот одет «как надо» и часы на месте. Ибо умудряется испытать обиду пополам с облегчением. А затем из-за его спины выходит Ли Хенг, провоцируя бурные изменения. Близнецы вскакивают со своих мест с синхронным «Хенг-гэ!» — в этом скрыта почему-то жалость, но и восхищение. Сяо Чжань откладывает планшет и улыбается так, как Ибо ещё не видел. Фотограф встаёт, дожидается, когда близнецы отлипнут от «музы», а затем, да. Заключает в объятия и крепко целует в щеку. Ван Ибо падает в кресло, что-то внутри него хочет напомнить, что они в Эмиратах, а затем это же нечто отвечает ему — в стенах отеля туристам можно практически всё, а если эти «туристы» — крупные шишки, то даже если бы Сяо Чжань засосал этого Ли Хенга в десны, никто бы не пикнул. На низком столике тарелки с фруктами и мини-сэндвичами, Ибо как раз берет один, поднимая голову и замирает, так и не сунув тот в рот: Сяо Чжань снял с Ли Хенга очки. Синяк кажется чем-то чужеродным, отвратительной ошибкой, багом в матрице. Ибо отворачивается резко, словно увидел нечто непристойное и запихивает сэндвич в рот полностью. Тянется за чьей-то кружкой, отпивая кофе, чтобы не подавиться. До него доносятся обрывки разговора: «давай не сейчас», «я в порядке» и «о, в аэропорту всё прошло гладко». Ван Ибо напоминает себе: работа, деньги, не его дело. Он так сосредоточенно твердит эти слова в своих мыслях, что не замечает, как близнецы подкрались ближе: их маленькие задницы умудрились устроиться на подлокотниках. Лю (или это была Тан?) выдает смешок и шепчет, наклоняясь к Ибо ниже, от неё пахнет чем-то сладким и душным, словно опиумные палочки в курительнице: — Это же непрямой поцелуй, молчун Ван Ибо. Пьешь из кружки Сяо-гэ. Только он может свою дрянь пить, а ты даже не морщишься. Впечатляет! Вместо ответа Ван Ибо выразительно впихивает в свой рот ещё один мини-сэндвич. Он укореняется в мысли, что близняшки ему не нравятся — было в них что-то жуткое. Красивое, но жуткое. Сюин, никого не предупреждая, вскидывает айфон и документирует (с её слов — на пробу) первый кадр для behind the scenes: близнецы Бинбин улыбаются Ван Ибо, который вскинул голову, щеки забавно округлились, ведь его застигли в процессе жевания; на заднем плане Ли Хенг поправляет очки, пока Сяо Чжань, кажется, внимательно его слушает. Если бы Сюин сделала снимок на три секунды позже, то в кадр попал бы и Сяо Бай, который, как всегда, опаздывает больше остальных. Сюин переводит дух и подзывает официанта, чтобы повторить для всех кофе. Первый день официально начался, и как всегда — он пошёл комом. х х х — Не помню пункта в контракте, где значилось бы, что я должен быть одет в то, что хочет фотограф… в своё свободное время. Ван Ибо выбирает не лучшую фразу для того, чтобы нарушить молчание. Оно снова появилось между ними, стоило остаться наедине. Ещё и закрыться в салоне машины. Чжань молчит слишком долго, Ибо думает, что его «замечание» решили спустить на тормозах. Но затем фотограф лениво тянет: — В своё свободное время ты предпочитаешь быть голым, разве не так? Туше. Ван Ибо отбивает ритм по рулю и избегает смотреть на Чжаня. Тот занят своим ненаглядным планшетом. Пустыня уже давно растекалась бесконечным песком по обе стороны от дороги, но это не то, что Ибо привык видеть в красочных нарезках о путешествиях, дорогих клипах и фотографиях в социальных сетях. В «мертвой» пустыне кипела жизнь — целые барачные городки, то тут, то там — скудная зелень. Навигатор предлагал проехать еще три километра, прежде чем начнется то, что Сяо Чжань коротко обозначил словом «дюны». Последний не мог отвести взгляда от чужих рук, но старательно это скрывал. Его часы отлично смотрелись на запястье Ван Ибо, а то, как его пальцы обращались с рулем — поглаживали кожу, вели, барабанили, руководили, — выносило за край сознания. Чисто с эстетической точки зрения. Сяо Чжань представил себе ряд фотографий, которые запечатлел бы на плёнку. Может, еще успеется. Ван Ибо снова демонстрирует бескомпромиссную прямоту: — Так зачем часы? Сяо Чжань зажевывает щеку изнутри кромкой зубов. Слегка, но ощутимо. Щелкает по блокировке планшета и переводит уже откровенный взгляд на Ван Ибо. Тот не смотрит в ответ, в кои-то веки его так интересует лента дороги впереди. Чжань протягивает пальцы к часам на запястье Ибо, не доводит движение до конца, вместо этого решив сложить руки на груди. Пожимает плечами: — Это красиво. Красиво — достаточное объяснение для чего бы то ни было. В ответ слышится фырканье, затем тихое «конечно, сэр». Чжань смотрит на дорогу некоторое время, затем переводит взгляд на пустыню. До точки назначения еще прилично, но фотограф задумчиво скользит по виду и тихо говорит: «Съезжай в пески, проедь немного». Ван Ибо чуть было не ляпает «слушаюсь и повинуюсь», но в итоге сворачивает молча. Тойота, специально спроектированная для таких причуд, въезжает в песок плавно, мягко, словно в масло, но не грузнет. Ибо не знает, какой именно отрезок считается за «немного», но останавливается перед довольно внушительным «холмом» песка. Выходить из салона кажется сейчас глупой затеей — солнце не щадит никого в пустыне. Одни, на сотни километров вокруг, в то время как светило в зените. Сяо Чжань выуживает из своей бездонной сумки смартфон и выходит первым, хлопнув дверцей. Ван Ибо не уверен, стоит ли ему идти за ним, или же оставаться в машине. Он наблюдает, как фотограф встает перед тойотой, вскинув голову. Словно его интересует синева неба и безжалостное солнце, а вовсе не изогнутые барханы вокруг, ради которых они сюда и приехали. Сяо Чжань любит фотографию, как искусство, вовсе не из эстетических побуждений. Он влюбился в фотографию потому как та позволила ему владеть. Моментом времени, миром, который заключен в нём. Ван Ибо на снимке для Чжаня лучше, чем Ван Ибо в жизни, потому что снимок — полностью его, а Ван Ибо — нет. Сяо Чжань говорит ему приподнять голову и смотреть вдаль, никогда не в камеру. Солнце дарит агрессивный свет, песок словно зеркалит его, воздух проезжается наждачкой по легким. Пустыня живёт, пустыня источает запахи, которые трудно описать. Так пахнет зной, песочная пыль, оседающая мельчайшими кристаллами на коже, пахнет жаром нагретого камня. Сяо Чжань садится на песок, чтобы поймать лучший ракурс. Ибо смотрит на него, не в камеру: — Ты будешь весь в песке. — А ты наблюдательный. Мог бы до послезавтра не грызть свои губы? — А как же фотошоп, Сяо-гэ? — Просто не грызи губы. «Просто». Ван Ибо кивает и тут же вдавливает кромку зубов в мякоть губы, стягивая кожицу, затем морщится и отворачивается. Ветер — любовник песка, ласкает его и заставляет тем самым передвигаться, формируя облик пустыни: барханы, дюны, изгибы. Ибо кажется, что сказанное в пустыне в ней же и останется. Это негласное правило, которое существует только в его воображении, но оно придает ему храбрость и дурость. — Чжань-гэ. — Да? — Я в принципе без понятия, как флиртовать с такими, как ты, так что давай представим, что я сказал нечто такое, что тебе понравилось. Сяо Чжань все ещё смотрит на Ибо через объектив. Шутка? Определенно. Фотограф щелкает пару раз, затем опускает фотоаппарат. — С мужчинами? — Нет, с этим как раз всё просто. Сяо Чжань встаёт с песка, пролистывает полученные кадры на маленьком дисплее. Ему это не нужно. Так ведь? Или всё с точностью наоборот? Ветер вновь снимает верхний слой песка с кромки длинной дюны позади них. Чжань поднимает голову, но не выстраивает между своим взглядом и глазами Ибо преграду из объектива. — Скажи «ужин в восемь, я обещаю не грызть губы и ногти, и быть послушным мальчиком, гэ». Мне понравится. Ван Ибо молчит, затем спрашивает, а вовсе не повторяет то, что могло бы «понравиться»: — Ты спал с кем-то из своих моделей? Хенг? Близнецы? Бай? Сяо Чжань поджимает губы, чтобы скрыть улыбку, качает головой, подходя ближе. Черная змея ремня обвивает руку, фотоаппарат зависает и раскачивается из стороны в сторону, словно не стоит целое состояние. Сяо Чжань часто показательно беспечен с роскошью, хоть на самом деле бережен с самым дорогим. Потому та его так и любит. — Нет, Ван Ибо, я не сплю со своими моделями. Это ужасное и отвратительное клише. Хочешь быть исключением? Будешь. Когда контракт истечет. А сейчас — поднимись на верхушку этой дюны и ложись на песок. Еще один шаг. По идее Ван Ибо уже давно должен был отступить, но он остаётся. Хочется пить, губы Чжаня выглядят влажными, потому что тот их облизывает, вряд ли вообще замечая за собой эту привычку. Ибо подается ближе. — Ужин в восемь. Ничего не обещаю. Сяо Чжань ловит себя на желании укусить или просто пихнуть этого Ван Ибо, но тот уже развернулся, чтобы подняться на «хренову дюну». — От песка будешь сам меня чистить, Чжань-гэ! — Ещё чего. — Лечь так? Вот так? Как лечь?! — Вдоль! Ложись уже! — Оно сыпется! — Конечно, это же песок. Ложись, а?! — Я как будто Тони Старк после крушения или я как будто просто повторяю силуэт?! — Ты как будто решил вынести мне мозг, просто ложись! — Чжань-гэ! Я лёг! — Я вижу! Замри! — Песок уже во рту, гэ! — Это успех… — Чего?! — Три минуты, полежи три минуты спокойно! Ван Ибо посмеивается и это доносится до Чжаня кристально четко. Засранец издевается и явно счастлив. Чжань выстраивает свет так, чтобы Ибо стал лишь частью силуэта песчаного гребня. В последнюю секунду Ван Ибо вскидывает руку, показывая небу средний палец. Сяо Чжань бурчит под нос «идиот», затем говорит спускаться. Ещё немного и их хватит солнечный удар. Сказанное в пустыне, казалось бы, в ней и должно остаться. Но на первом светофоре при въезде в Дубай, Ван Ибо кладет ладонь на чужое колено. И Чжань оказывается не против.