Любовь не платит по счетам

х х х

You said I'll live in the sunlight, in the sunlight, in the sunlight You said I'll live in the moonlight, in the moonlight, in the moonlight «Я очень простой человек, Саюри. Я не люблю, когда вещи, которыми я не могу обладать, находятся рядом со мной»

Чай карак — это то, что заменит в кадре кофе, на котором изрядно помешан запад. Из-за этого чая по утрам в Дубае образуются пробки, как из машин, так и из людей — чтобы пройти по улице, очередь за чаем частенько приходится обходить по проезжей части. Вопиющий непорядок в таком порядочном городе. То немногое, что осталось с коренными жителями с давних времен — этот вкус. Попробовать истинный карак можно лишь в двух местах: на Джумейра-стрит и, собственно, у бедуинов в пустыне. Масала или тибетский чай схожи по вкусу, ведь за основу взят почти что тот же список ингредиентов. Листья черного чая вбрасывают в кипяток, позволяя тем разбухнуть и окрасить воду в темный янтарь. Щелк. Зерна кардамона давят ножом, и добавляют в чан, убавляя огонь. Щелк. Затем вливается молоко — кремовая струя сначала туманом растекается на глубине темной заварки, а затем меняет её цвет, смягчая почти что чёрный до приятного оттенка спелого персика. Щелк. Пакистанец (не араб, Чжань-гэ уже различает говор вокруг себя), разливает варево по граненым стаканам спустя две минуты, щедро добавляет сахар и листья мяты, завершая картину щепоткой шафрана. Щелк-щелк-щелк. Сяо Чжань счастлив, и потому улыбается. Половина его лица весь вечер — фотоаппарат. Пленочный. Ван Ибо почти что смирился. Его пальцам больно — стекло неплохой проводник тепла. Он ставит стаканы на узкий столик у окошка чайной. Сяо Чжань наконец-то опускает свое «орудие пытки», сделав напоследок еще пару кадров: Ван Ибо ставит стаканы — средний план, Ван Ибо прищуривается — крупный план, Ван Ибо смотрит в объектив — максимально крупный план глаз. — Ты всегда на свидания берешь третьего? Сяо Чжань делает вид, что собирается поднять объектив снова, но вместо этого посмеивается и тянется за стаканом. Ибо чуть улыбается, наблюдая за ним. Взгляд фотографа блуждает по улице, пока он пробует чай на вкус парой мелких глотков. С наступлением вечера пешеходов становится всё больше, но никто из них не коренной житель Дубая. Таких тут единицы, и они вряд ли предпочитают шататься без дела по вечерам. Солнце вот-вот сядет окончательно, время «золотого часа» истекает с каждой секундой, остальные кадры на пленку будут под большим вопросом, но когда Чжаня это останавливало? Карак на вкус — обещание тепла. Чжань говорит, не поворачивая головы: — Я не хожу на свидания. Ты знал, что арабы считают карак — волшебным напитком? Говорят, если выпить его, то тебя ждет успех. И все твои желания исполнятся. И никакой джинн не нужен… ну, тот, что живет в лампе. Ибо смотрит на Чжаня с толикой сомнения, затем переводит взгляд на чай. Он выпивает весь стакан за один присест, и желание, в некотором роде, действительно исполняется: Чжань смотрит только на него. Когда Ибо ставит пустой стакан обратно, Чжань шепчет: «Ты разве успел распробовать?». Ван Ибо чуть морщится, резюмируя: — Похоже на чай моей бабули от головной боли, она говорила, что рецепт ей нашептал пьяный тибетский монах… черт, я раскусил зернышко от кардамона. Дай запить. Чжань не сдерживает очередной улыбки и протягивает стакан Ибо. Тот делает маленький глоточек и кивает, отдав чай обратно. Он вытирает губы тыльной стороной ладони и кивает в сторону улиц: — Ты не хочешь ресторан, а хочешь «узнать Дубай», но пока что я заметил только две вещи: напускная роскошь, хоть и стоит дохренища, но выглядит на самом деле жалко. И… ты любитель отыскать даже в самом фешенебельном месте что-нибудь максимально засратое. Это удивляет. Я думал, ты реально захочешь… не знаю. Съесть какой-нибудь дорогущий э-э… мясной рулет из единорога? Верблюжий гуляш? Какие вообще у арабов национальные блюда за тысячи долларов? Сяо Чжань продолжает цедить чай и молчит, но в этот раз не обращает внимания ни на что, кроме как на выражение лица Ибо. Когда тот рассуждает, он хмурится, чуть ведет ладонью по воздуху, в речи всё чаще проскальзывает родной диалект — Ибо нервничает. Чжань говорит частично в стакан, облизывая губы после: — Ты ведь тоже не особо часто на свидания ходишь, да? Ван Ибо пожимает плечами. Мимо них протискиваются очередные фанаты чая, и Чжань тянет Ибо ближе к себе за рукав рубашки. По правде, тот собирался идти в том же, в чем они были в пустыне днем, но Чжань развернул его в холле и сказал одеться получше. Это бесило и интриговало одновременно. Ибо не был уверен в том, что такое «получше»: выбрал другую футболку, хоть тоже белую, накинул сверху темную рубашку, сменил джинсы на более свободные брюки из льна в тон, кроссовки поменял на кеды, и был таков. Сяо Чжань остался доволен, сам походил на третью страничку GQ в своем Gucci. Он бросает «пойдем», снова дергая Ибо за рубашку. Пленочный Praktica Super тяжелый, Чжань поправляет ремень на шее, цепляя мягкую кожу и выравнивая перекрутившиеся местечки. — Расскажи мне обо мне. А я расскажу о тебе. Так мы поймем наши… ожидания? И реальность. Могу первым. Итак. Ван Ибо. Игнорирует свои внешние данные по загадочным причинам, хоть мог бы сколотить неплохое состояние, если бы пахал в эту сторону. Не всем так везёт. Фрейд говорил — «анатомия — это судьба». Но ты явно с ней споришь. — У тебя редкий дар делать комплимент так, что в итоге ты чувствуешь себя не очень. Ван Ибо кидает это, сунув руку с часами в карман, а другой всё время «тормозя» Сяо Чжаня: тот, в силу своих длинных ног, явно путает приятную прогулку с легким кроссом. Замедлившись в очередной раз, фотограф парирует: — В моих намереньях быть честным, так всегда проще, я говорю, что думаю. Теперь твоя очередь. Сначала скажи, что думаешь о моей мысли на твой счет, затем говори обо мне. Ван Ибо молчит слишком долго, собираясь с мыслями, но его не торопят. Ему трудно нащупать, к чему всё это идёт. Плотское и взаимное желание очевидно и, казалось бы, все должно было стать проще с того момента. Но на деле — все оказалось куда сложнее. Возможно по той причине, что Ван Ибо действительно хочется просто говорить с этим человеком, пить странные чаи и в очередной раз давать себя фотографировать. Ибо произносит себе под нос «Сяо Чжань», затем принимает аналогичное решение — быть честным. — Когда я впервые услышал о тебе, то посчитал латентным и богемным. Что-то вроде шарфик на шее, томный взгляд из-под ресниц и «дорогуша, покажи мне страсть!». На самом деле ты оказался… открытым? Но не таким уж богемным. Чжань в кои-то веки замедляется самостоятельно и вскидывает брови, не сдерживая улыбки: — То есть ты посчитал меня напыщенным геем, следуя стереотипу о фотографах глянца, хоть это в большинстве случаев вообще не так? Кроме того стереотипа, где фотографы спят со своими моделями, но это больше касается натуралов. Ван Ибо разводит руками, но его успокаивает хотя бы то, что Чжань явно не злится. Тот кивает, затем берется за фотоаппарат, чтобы щелкнуть Ибо без спросу. А затем припечатывает: — Частично ты оказался прав. Латентный… м-м, для общественности, но надеюсь, что буду иметь с ней все меньше дел, чтобы думать об этом. Богема… я слишком хорошо и стабильно зарабатываю, а разгульный образ жизни уже не для меня. Так что тут вообще по нулям. А если ты просто скрыл словом «богемный» дурной вкус… шарфики на шее, ну серьезно? Тц, Ван Ибо. А я? Я был прав? Ван Ибо тихо фырчит и останавливается, подходя к перилам, что тянутся вдоль персидского залива. Чжань следует за ним, как и очередное «щелк-щелк». Ибо упирается ладонями в ограждение и чуть наклоняет голову набок, повернувшись к фотографу. Щелк. — Прав в том, что я красив? Безусловно. Щелк. Сяо Чжань опускает фотоаппарат и становится рядом. Вечер уже правит Дубаем на полную. В темной воде мерцает отражение множества огней, яхты мерно покачиваются на мелких волнах, небоскребы вокруг подпирают чернильную плиту небосвода. Чжань берется за перила, чуть сжимает, ощущая прохладу стали. Он смотрит перед собой, словно пытается подсчитать яхты или увидеть что-то в водах залива. Ибо же смотрит на его пальцы. Собственный мизинец — наглый малый, — осторожно касается чужого. Ибо прочищает горло, отворачиваясь, пальцы все еще соприкасаются и это устраивает обоих. Он думает добавить что-то ещё, но Чжань начинает говорить первым: — У меня никогда не было отношений с мужчинами. Я с ними просто сплю, потому что мне это нравится. Всегда нравилось. М-м… старался никогда не узнавать ближе. Страсть — это просто, такое взаимное влечение, как у нас. Чувства — это сложно. Я пытался любить женщин. В каком-то смысле я и правда любил их. Это другое. Не то, что им было нужно. Я… устал? И чувствую себя таким старым, чтобы играть во всё это. Оказалось, поговорить тоже хорошо. Даже если так по-дурацки. Я не планирую с тобой ничего, кроме секса, когда мы закончим проект, если ты все еще будешь хотеть этого. Если понравится, то… можем еще встретиться. Потом. Молчание после этой речи затягивается. Сяо Чжань раздражается на себя: за лишнюю откровенность, свою неуместность в целом, да и вообще… что на него нашло? Но, палец Ван Ибо никуда не делся. Мизинец все еще касается его, и да, Чжаня бесит тот факт, что это важно. Если Чжань сейчас отнимет свободную руку от перил — пальцы будут мелко дрожать, он знает. Тело почему-то решило, что сейчас в тему выбросить немножко адреналина в кровь. Правда, что ли? Чжань слышит смешок и все же поворачивает голову к Ибо. Тот смотрит в ответ, наверное, смотрел всё это время. — Гэ. А ты всегда всё так тщательно планируешь? Может, у тебя в голове даже есть список поз? Сяо Чжань глупо моргает, затем прищуривается, неожиданно задетый: — Конечно. Люблю быть сверху. — На члене? Чжань закатывает глаза и отворачивается, убирая руки с перил. Он складывает их на груди. Яхта с красным «Julie» на белоснежном боку причаливает к месту стоянки. Ван Ибо опирается о перила спиной, не отрывая взгляда от лица Чжаня. — У меня новое наблюдение. — Удиви меня. — Как для такого «старика», который от всего устал, ты очень даже ничего, Сяо Чжань. Последний встречается взглядом с Ибо, и уточняет на тон ниже: «Ты, блядь, серьезно, да?». Ван Ибо расплывается в улыбке и добавляет: — Если бы не перспектива штрафа, высылки из страны или тюремного срока, я бы тебя сейчас засосал. Сяо Чжань наигранно улыбается и парирует, прежде чем развернуться: — Как пылесос? Ван Ибо посмеивается, не спеша догонять Сяо Чжаня, и бросает ему в спину: — Ты мне тоже очень нравишься, гэ! Didi ai ni! Чжань замедляется и делает нечто совершенно для себя нетипичное. Обернувшись, он показывает Ван Ибо язык. х х х Торговый центр Dubai Marina Mall Торговые центры поразительно одинаковы по всему миру. Да, каждый пытается «удивить» по-своему, будь то определенные элементы декора или масштабы, но Хенг всё равно не ощущал особой разницы. Если бы не арабская вязь рядом с английскими обозначениями, он мог бы и забыть, в какой стране находится. Очередной бренд, очередная консультант с хорошо поставленным английским, очередной пакет в руке. Хенгу всё это не нужно, но шоппинг всегда был иллюзией панацеи от той дыры в грудной клетке, которая никак не хотела становиться меньше. Хенг запихивал туда свой успех, очередной контракт, внушительную прибавку к сумме на банковском счете, реальное и мнимое признание, других людей. Последнее — вот вообще очень зря. Хенг даже вслух шепчет, что зарекается так делать отныне и навек, аминь. В отличие от всего остального, люди имели свойство обживаться где-то в районе сердца, устроившись там поудобнее, но только с одной целью — заставить Хенга сожрать себя изнутри. Мимо проплывает крупное семейство: дети постарше бегут впереди, женщина прижимает к себе малышку, укутанную в розовое, пока свободной рукой катит коляску дальше, параллельно отчитывая мужа. Тот нагружен пакетами, словно мул. Судя по лицу — во всех смыслах. Хенг смотрит чуть дольше, чем необходимо. Мужчина цепляется за его взгляд, черты лица сначала смягчаются, а затем разбавляются толикой недоумения. Хенг отворачивается. Ему смотрят вслед, чуть ли не скрутив себе шею. Всё это потому что с первого взгляда люди, в частности — мужчины, не всегда понимают, кто перед ними. Гейша из влажных снов или просто «женственный парень». И Ли Хенг осознанно потакает этому. Он ставит пакеты на низкую скамейку и упирает руки в бока, окидывая взглядом купленное. Надо как-то всё это перетасовать, чтобы уменьшить количество… Хенг наклоняется к первому пакету, заглядывая внутрь. В этот момент шестое чувство подсказывает ему обернуться. За собой он никого не видит, но ощущение, что за ним следят, не покидает его даже тогда, когда он уже сидит в такси, решив, что с покупками на сегодня закончено. Мимо проносятся высокие свечи небоскребов, сияние чистых улиц с их открытыми террасами дорогих ресторанов и баров. Хенг не смотрит туда, он крепко жмурится и говорит себе, что ему только кажется. Он старательно перечисляет все разумные доводы, трезвит себя повторением мантр — «я в порядке, никого нет, я в порядке». Это ведь правда, почему он сам себе не верит? У входа в отель его встречают, сервис на высоком уровне, никто даже не уточняет из какого номера гость или вроде того. Хенг не заботится о своих вещах, ему важно добраться до своего номера и закрыться в нём. Без таблеток всё сложнее. Но… он ведь собирался учиться жить без них? Судьба сама решила за него когда наступит удачный момент для начала. А ещё она сама решила, что столкнуться с «Бэтменом» в холле — отличная идея. Хенг не в настроении язвить или наоборот, производить впечатление, он только бросает «извини» и огибает Хань Фэя, чтобы юркнуть в лифт, который собирался вот-вот закрыться. Хенг успел вдохнуть слишком глубоко. Снова табак, древесина и нотки кожи. Он не ожидает этого, так что просто смотрит на мужчину. Но тот решает обернуться и посмотреть в ответ. Створки съезжаются. Ли Хенг ловит себя на новом ощущении: необоснованный страх отступил, будто и не было. Когда он устало вваливается в номер, скинув обувь по привычке сразу же, его покупки уже стоят ровным рядом на столике у кровати. А на заправленной постели лежит белый пакет без каких-либо маркеров. Хенг медлит, подходит к нему с опаской. Он ничего не заказывал, а Барри вряд ли решит прислать ему что-то аж в Дубай. Может, это связано со съемками? Хенг недоверчиво щурится, всё же присаживается на край кровати. Сердце уже не стучит как бешеное, во рту сухо. Логично сначала окончательно прийти в себя, но этот бумажный пакет слишком интригует. Хенг заглядывает в него — внутри картонная коробочка, какой-то мешочек из зеленоватой ткани и записка. Её он вытягивает первой. «Вашу таблетницу и её содержимое вернуть не удалось. Но были подобраны аналогичные препараты, которые легальны для ОАЭ. Инструкции к ним распечатаны, количество (соответственно — дозы) согласовано с тем, что было у вас. Если возникнут вопросы или будет необходимо пополнить запас — обращайтесь. Также я взял на себя смелость предложить сбор трав для сна. У них куда меньше негативных свойств для печени, чем в том, что принимаете вы. Это тайский синий чай. — Бэтмен». Хенг оставляет записку на постели. Смотрит на неё, перечитывая еще раз. Нельзя улыбаться, нельзя, но разве он настолько сильный? Затем вытаскивает коробочку и мешочек. Он открывает последний, осторожно принюхивается. Мелкие бутоны едва раскрылись, когда их засушили. Пахнут чем-то сладким и травянистым. Хенг переводит взгляд на коробочку, затем снова на записку. Спустя некоторое время, на ресепшене раздается звонок: гость из номера 1786 просит принести «желательно прозрачный чайничек для заварки» и термос кипятка. Гостю важно «самостоятельно заварить синий чай» и прямо сейчас. Загадочные китайцы и их странные отношения с чаем, но сервис сети отелей Paramount отличается безукоризненным исполнением всех прихотей гостей. Владелец компании Han International — господин Хань Фэй, — часто подчеркивает именно этот принцип среди всех прочих. х х х — Решил нас проведать? Сюин устало улыбается, когда Фэй садится напротив. Безумие, но когда-то их родители были уверены, что они — выгодная партия друг для друга. Если бы чаяния старшего поколения исполнились… быть трагедии. Что может быть хуже, чем союз двух упрямых и бескомпромиссных деспотов-карьеристов? Даже если и лучших друзей. Фэю нет нужды озвучивать заказ, в каждом отеле его сети знают, что предпочитает босс. Низкий, округлый бокал с кальвадосом уже стоит перед ним. — Я обещал тебе, что буду помогать. Лично. Сервисом все довольны? Почему одна? Сюин коротко фырчит и закатывает глаза, покачивая розовое вино в бокале. Она одна, и слава богу. Сати и Алистер прилетели не с тем сетом одежды, эту информацию еще нужно донести до Чжаня. И тут не угадать — решит он импровизировать, поймав вдохновение, или они застрянут в этой золотой клетке посреди пустыни ещё на пару дней дольше, пока нужные комплекты не долетят. Это если еще Vogue не решит внезапно пересмотреть «начинку» — до Сюин дошли слухи, что один из брендов настаивает на том, чтобы преобладать в намечающемся выпуске. Девушка устало откидывается на спинку кресла. На маленькой сцене в углу зала джазовый квартет наигрывает что-то легкое, ненавязчивое. Саксофон ведёт, ему вторит тягучий мёд виолончели. Сюин принимается лениво перечислять: — Сяо Чжань пошел выгуливать щеночка… это новенький. Скорее, конечно, тот хочет казаться грозной пумой, наверное? Но… он щеночек. Уже по уши влюблен в нашего маэстро и просто уморительно это скрывает. Пахнет потенциальной проблемой, но пока вроде тихо. М-м. У Сати медитации, Алистер — тоже познает дзен. На унитазе. Уже успел что-то сожрать, как обычно… Близняшки… о, ты их помнишь, та история с джакузи в Милане? Хань Фэй согласно мычит. История помнится смутно, эти барышни умели попадать в странные передряги, кажется, в Милане Сюин потеряла их на вечеринке и нашла потом в джакузи с какими-то магнатами? Не суть. — В общем, близняшки где-то в отеле тусуются… Бай спит, наверное. Или с ними. Так что, детки пристроены, у мамочки голова пока не болит. Сюин чокается бокалом без спросу, затем делает мелкий глоток. Хань Фэй пока что только покачивает кальвадос, заставляя яблочный бренди облизывать прозрачные стенки. — Ты забыла… про Ли Хенга. Видел, он вернулся только что. Хань Фэй наконец-то пьет, ставит бокал обратно на стол, не глядя на подругу. Она выдыхает короткое и уставшее «серьезно?», затем подпирает рукой голову и смотрит на друга знающим взглядом. — Я-то забыла, а ты — явно нет. Ли Хенг… магнит для бед и извращенцев. Ты беда или извращенец, Фэй-гэ? Тот не морщится и даже никак не меняется в лице, поворачивает голову, чтобы оглядеть сцену. Музыканты явно наслаждаются тем, что делают. В зале не так много людей, на то он и «особый зал для важных гостей». Чем выше статус, тем важнее уединение. Хань Фэй знает это лучше многих. Он наконец-то смотрит на Сюин, ловит её взгляд, и теперь становится ясным, что скорее всего Хань Фэй — два в одном. — Расскажешь о нём? Сюин криво улыбается, выжидает паузу, затем кивает. — Но для начала мне понадобится больше вина… Хань Фэй усмехается: — Как удачно, что я могу это устроить. Сюин качает головой, но мирится с неизбежным. Когда Хань Фэй настроен таким образом — легче попытатья скорректировать ход его решений, чем воспротивиться ему. Такая себе уловка. Хенг в своем номере наконец-то заварил тайский чай. Тот оказался действительно синим, словно разведенные чернила или сердце океана. Хенг выпивает ровно кружку, прежде чем сон забирает его в свои объятия. Кошмары ему не снятся.