Любовь не платит по счетам

х х х

Нет ничего легче, чем отнять жизнь у запертого в клетке сокола. — Урсула Ле Гуин

По небесам разлилось пламя заката, грозясь сплавить всю пустыню до прозрачного блеска стекла. Дышать становилось легче с каждым вдохом, ведь зной отступал. Постепенно поднимался ветер, словно в предвестии бури. Амир уверил их, что та не разыграется этим вечером. Сяо Чжань шепчет в ухо «посмотри», для этого ему нужно немного наклониться, и указывает куда-то вправо. Ибо послушно переводит взгляд, взмахнув рукой в желании приставить ладонь козырьком ко лбу, но нелепо замирает, не доводя движение до конца. Даже стоя на приличном расстоянии, видя птицу пока еще лишь смутными очертаниями, Ван Ибо ощущает её мощь. Они заняли места на почтительной дистанции от тренеров с их птицами, и это не столько дань уважения, сколько вопрос безопасности. Никто и никогда не сможет приручить ловчую птицу в абсолюте, и никто никогда не знает, когда её благосклонность сменится древней жестокостью. Ибо чудится, что он может чувствовать эту птицу, может понять, каково это — рассекать воздух крыльями, словно клинками, и ощущать над ним власть. Он слышит, как щелкает фотоаппарат Сяо Чжаня — неизменный спутник, — и думает: разве при таком свете выйдет хоть какой-то кадр, да и разве тот сможет поймать это величие, которое вот-вот их настигнет? Ван Ибо не нравится чувствовать себя добычей, но в данный момент ему доступна только эта роль. «Информация о вашем прибытии передана, главное — не нарушайте правил и, конечно же, никаких резких движений, двигайтесь как можно плавнее, и если что — сразу же садитесь в машину». Ван Ибо знает, что их джип всего в паре шагов, но желания бежать пока не появляется. Не верится, что сокол летит конкретно к ним, у него явно есть дела поважнее. Щелк. Всё ближе и ближе. — В древнем Египте считалось, что фараон должен владеть ловчими птицами, это было знаком одобрения бога Гора. Что он правит Египтом с его божественного позволения. Да и сам в некотором роде бог. Никому, кроме фараона, нельзя было владеть птицами и охотиться с ними. И на них. Под страхом смерти. Ван Ибо слушает, но не слышит. Потому что в конце чужих слов, там, в недостижимой высоте, разбивается о воздух крик. Краткий и гневный, как яркая вспышка. Приманка в виде каких-то несчастных птичек, бьется в сети прямо под соколом. Кажется, что тот замер, но это всего секунда. А дальше — падение. Стремительное, тяжелое. Ещё немного. Сети с голубями подвязаны к массивному дрону. Тот, кажется, сидел в засаде за мягким холмом песка, Ибо не замечал его наличие, пока дрон не взвился в небо, унося за собой и сеть. Сокол резко меняет свою тактику, словно ракета с наводящим прицелом; дикое изящество расправленных крыльев, под которыми поет ветер. Птица всего в паре метров, Ибо даже немного пошатывается, наконец-то сменив позу на более осмысленную. Сокол стремительно нагоняет добычу, чтобы выхватить голубя из сети и взмыть с ним выше, выше, и выше. Ван Ибо понимает, что не дышал всё это время. Сяо Чжань касается кончиками пальцев внутренней стороны его запястья, скользит вниз, синхронно с тем, как сокол приступает к новому падению, не упуская трепыхающуюся птицу из массивного клюва. Ван Ибо сплетает их пальцы. Сокол кидает добычу в песок, не долетая до грубой кожи перчатки своего мнимого хозяина, и заходит на новый круг. По воздуху снова разносится пронзительный крик. Солнце тонет в пустыне окончательно и совсем скоро в ней не останется никого, кроме них. С того момента, как Ван Ибо согласился на эту авантюру с Дубаем и Vogue, он понимает всё меньше. Можно было бы сказать, что всему виной вся эта пустыня, непривычный мир вокруг, местная еда (они таки действительно едят верблюжатину и даже верблюжье молоко!), но правда заключалась в том, что Ибо совершенно точно не понимает человека, от взгляда которого ведёт, как от стопки лаобайгара* на голодный желудок, и это задает тон всему остальному. Где Ван Ибо успел нагрешить за свои годы, а? Разъяснительные разговоры тоже не помогают, ведь Сяо Чжань говорит «я хочу от тебя только секса», а потом улыбается и шепотом делится тайнами. Сяо Чжань говорит «трахаться будем, когда закроем проект», а потом… потом. — Да блядь, гэ… Хотя, минет — это же не полноценный секс? Наверное? Ван Ибо не в курсе этих оттенков. Лишь бы не скатиться в хныканье, а очень хочется. Его хриплые выдохи смешиваются с монотонным «м-м-м», перетекают в порнушное «мгн-нх, да-а». Он закусывает костяшки пальцев и жмурится. Ван Ибо бывает тихим, только когда сосредоточен. Его задница отлично устроилась на коже сиденья, он шумно выдыхает очередное «блядь», запрокинув голову. Кадык ухает вниз, сглотнуть вязкую слюну, левая рука сжимает сталь корпуса машины, правая — зарывается в жесткую смоль волос. Ногти Чжаня впиваются в его бедра, словно тот серьезно настроен процарапать его кожу до мяса. Ван Ибо не против, только если тот потом эти полосы залижет. Ибо разводит ноги шире, упирается коленом в дверцу, Чжань как раз решает то ли опору в этом найти, то ли зафиксировать так. Маэстро сосёт усердно, со всеми влажными, хлюпающими звуками, которые в любой другой ситуации могли бы показаться отвратительными. Ибо хочет поддать бедрами снизу, но не может, даже если бы поза позволяла. Останавливает мысль, что Сяо Чжань не оценит. Но ведь Ван Ибо ни с чем не может угадать, разве не так? — Чжань… Ван Ибо не помнит, что он там хотел дальше. Ван Ибо коротко взбрыкивает и рычит, это однозначный сигнал скорой капитуляции, что-то на уровне инстинктов. Чжань резко останавливается, втянув щеки, головка упирается в мякоть глотки, так глубоко, что даже страшно. Сяо Чжань умудряется посмотреть на него снизу вверх, прежде чем сглотнуть. Господи-блядь-боже-мой-какая-ты-сука — единственная мысль, которую можно было бы назвать связной. Этого недостаточно, чтобы кончить, но это та тонкая грань, за которой уже просто боль. Ибо шумно тянет воздух носом, зажмурившись. Сяо Чжань вдыхает также, но куда плавнее. И сглатывает снова. И снова, и снова. Ван Ибо сейчас рехнется. Его нижняя губа так никогда не заживет, он содрал корочку еще в самом начале, а сейчас просто искусывает её в мясо. Чжань выпускает плоть изо рта, Ибо смотрит. Облизывает губы и всё смотрит. Чжань усмехается, придерживает у основания и лижет головку, стягивает крайнюю плоть тщательнее, лижет опять и опять. Коротко, дразняще. Ван Ибо представляет, как хватает его за волосы, кидает на песок и устраивается сзади. И никакого тебе коврика под колени, пусть это будет пыткой, пусть мелкие песчинки впиваются в кожу и оставляют след. Пусть будет сложно удерживать равновесие, ноги разъедутся и Ибо будет втрахивать его в этот проклятый песок, пока… Сяо Чжань заглатывает снова, сосёт в том же темпе, что прежде, только пальцы умело проходятся по мошонке, перекатывая яички, вроде и бережно, а вроде и оттягивая пару раз, да и сжимая бонусом. О, да блядь. Ван Ибо кончает, а Сяо Чжань слишком собственник, чтобы позволить песку впитать хоть каплю его спермы. — Выглядит как лампа Аладдина… господи, мы сейчас заживо сварим джинна, гэ… Ван Ибо хрипит это, прочистив горло, добавляет «спасибо», когда на его плечи накидывают плед. Чем гуще ночь, тем холоднее в пустыне. Далла, — та самая «лампа», — кофейник-кувшин, который Сяо Чжань сейчас устаналивает на костёр. У Ван Ибо много вопросов. Например — откуда фотограф знает, как разводить огонь в пустыне? И почему он не дал ему подрочить или отсосать в ответ? Ещё вот хороший — что вообще происходит? Но он молчит. Потому что боится спугнуть. Сяо Чжань забавный, когда так занят и сосредоточен. Снова отходит к открытому багажнику, только теперь за пледом для себя. И наконец-то садится рядом на покрывало. Ван Ибо отчасти смелеет, отчасти — просто устал. Поэтому приваливается к чужому плечу. — Так… значит, это ужин в пустыне. И ты уже поел, я так понимаю? Сяо Чжань тихо посмеивается на такое пошлое заявление, провоцируя улыбку Ван Ибо. Тот решает закрепить успех: — Знаешь, когда ты так смеешься и улыбаешься, ни фары не нужны, ни костёр, ни звезды эти… — Заткнись, пожалуйста, ну это уже слишком. — М-м… можно вопрос? Сяо Чжань переводит дух, это сопровождается шумным вздохом, сцепленными перед собой руками, и коротким кивком. За время этой паузы Ван Ибо наблюдает за ним, затем переводит взгляд на огонь. Медный кофейник вот-вот начнёт фырчать. Из еды у них есть множество сухофруктов, какие-то вполне себе европейские сэндвичи и пачки снеков. Ван Ибо тихо шипит, когда сдирает корку с губы, затем все-таки уточняет, но вовсе не то, что хотел изначально: — Я… Лис или Роза? Сяо Чжань поворачивается к нему, провоцируя дистанцию. Смотрит слишком долго, уже как несколько секунд Ван Ибо чувствует себя крайне глупым, но взгляд не отводит. Чжань подается ближе. Костёр мягко трещит, в небо взвивается искра. Ещё ближе. Касание губ мягкое, Чжань ведет губами по губам, прижимает сильнее к левому краю и отклоняется. Ван Ибо еще не видел такой улыбки и пока что эта — самая любимая в его коллекции. Сяо Чжань несколько портит момент, когда тюкает Ибо в щеку, заставляя того прищуриться и попытаться палец этот укусить. Зато улыбка становится шире. — Ты — Маленький Принц. А я — лётчик, который терпит крушение. Ни Лис, и ни Роза. Лис — это про верную дружбу. Роза… мне не нравится такая любовь. Ван Ибо все же поймал палец ртом, хотел было прикусить, но слово «любовь» выбило из колеи. Зато Чжань отлично собой владеет, палец спокойно из захвата освободил, большим еще по губам мазнул, стирая с них кровь. Помнится, в сказке Маленький Принц, мягко говоря, из жизни Лётчика ушел. Ван Ибо не говорит об этом. Он рывком оказывается совсем близко и целует совсем иначе. Чжаню приходится улечься на спину, покрывало едва спасает от того, чтобы волосы сейчас не оказались в песке. Хотя, так всё равно и будет. Они ведь в пустыне, она оставит свой след на каждом. Далла фырчит, из тонкого, изогнутого носика струится пар, кофе пахнет густо и терпко. С плеч Ван Ибо сползает плед, когда он нависает сверху. Чжань дышит тяжело, устроив руку на чужой шее. Сжимает несильно, но ощутимо. Ибо послушно замирает. Чжань ухмыляется и выдает: — Кофе сбежит, Бо-ди. Давай-давай, ты же хотел кушать… — Я бы повторил то же, что было у тебя…белковый коктейль, так сказать… Чжань говорит «придурок», но звучит это слишком ласково. Он выбирается из захвата, словно ничего и не было. Кофе бы не сбежал, но Ибо кажется, что Сяо Чжань порой этого хочет. Сбежать. Главное, чтобы не от него. х х х Маамуль — символ арабского гостеприимства. На каждом витиеватом столике открытой террасы стоит по несколько круглых подносов с ними. Мягкие треугольники печенья выстроены пирамидками — явный вызов законам физики, руки так и чешутся вытянуть печенюшку из нижнего ряда, чтобы всё пошло под откос. И кто знает, какая начинка тебе попадется? Хенг нацелился на одну такую пирамиду по пути, взял сразу три печенья (прилежно — сверху), курсируя между гостями к желанному местечку: кое-кто вернулся из своих странствий и сейчас намерен набить желудок. Сливочный вкус тает во рту, Хенг различает сладость финика и легкую горечь орехов. К этому лакомству так и просится арабский кофе, тот самый, который заваривают с шафраном и кардамоном, но ему его лучше не пить. Не после таблеток. К тому моменту, как Хенг оказывается на месте, он сжевывает последнее угощение и душераздирающе вздыхает, тыкая в Сяо Бая пальцем: — Вы! Вы потеряли щеночка?! Хозяин нам головы отрубит! Хенг обводит всех наигранно испуганным взглядом, прежде чем сесть. К вечеру его настроение нисколько не улучшилось, даже наоборот. Ужин, возможно, хотя бы немного исправил бы дело, особенно если Хенг позволит себе расслабиться и просто… жрать. Он ведь уже начал, не так ли? Три печенья за две минуты. Так себе рекорд, он может лучше. Лю Бинбин и Тан Бинбин переглядываются и хихикают, словно карикатурные дамочки. Они окутаны с головы до ног дымкой сероватого сатина, акцент — золото, — и совсем немного: тонкие гроздья серьг, одинаковые кулончики и всего парочка колец. Они притягивают к себе взгляды гостей, но ни один из них не находит ответа. Сяо Бай ухмыляется краем рта, подкладывая в тарелки сестричек листья салата с креветками. Сам он — прилежный турист в светлой рубашке и таких же джинсах, но достаток подчеркнут наличием последних apple watch на руке. Только, по секрету — это подарок маэстро на его день рождения, а не собственная покупка. Говор Бая ленивый и сочится двусмысленностями: — Хозяин и щеночек… на совместной прогулке в пустыне по совету господина Хань Фэя, да пусть Аллах озолотит его чресла, а рахат-лукум никогда не…что он там делает…не засохнет! Лю, будешь? Отлично… так вот, Сяо-гэ повез щеночка смотреть на птичек. В пустыне тренируют соколов. Прям выдернул его из нашей прогулки, представляешь? Вот Ван Ибо был, а вот — хоба, — мы его потеряли! Я чуть правда не поседел, а этот малец, оказывается, сам и побежал… Ужинать, наверное, тоже там будут. Когда мы вернулись, застали только конец сборов в холле. В машину грузили и воду, и какие-то штуки…в общем, Сюин сказала их и не ждать. От нашей трапезы отказалась, то ли мигрень, то ли… Алистер Ченг. А может, Алистер Ченг помогает ей избавиться от мигрени? К — комбо! А наш ранимый Сати зализывает раны в SPA… Хенг глубокомысленно мычит, затем фырчит на фразе о продюсере и её верном вассале, он даже рискует вздохнуть, продолжая жевать пахлаву. Успел потянуться за ней, пока Сяо Бай растекался мёдом свежей сводки новостей. Пахлава сладкая, многослойная, словно пропитана густым, сахарным сиропом. Еще немного и зубы сведет, но Хенг продолжает тщательно жевать. Взгляд блуждает по террасе, подмечая цветы, антикварные масляные лампы, заменяющие собой свечи, гнутые ножки стульев, а не людей, да и вид на бескрайнее небо, там, выше бесконечных небоскребов. Солнце наконец-то разжимает тиски жара над городом, уходит, словно вплавливается в линию горизонта. Казалось бы — самое время вдохнуть поглубже. Но беспокойство накатывает вновь, легким зудом, от плечей до локтей и обратно. Хенг задумчиво почесывает левый локоток, затем снова смотрит на Сяо Бая, наконец-то проглатывая приторную кашицу: — Как вы думаете… кто? Хенг переводит взгляд на близняшек. Тем наконец-то надоедает их напускное кокетство, Хенг узнает сестёр и их острые извилины во внушительных мозгах. Сяо Чжань не любит пустышек, так что никто из них не тот, кем кажется на первый взгляд. Лю устраивает локти на столе, сцепив пальцы в замок, Тан поступает также, только в её пальцах все еще десертная вилка. Почему-то креветок накалывать она предпочитает именно ей. Её голос веет прохладой, и это то, что всегда отличало Тан от сестрички. Она считает себя старшей, ведь родилась на три минуты раньше. Никому не нужно объяснять, что именно Хенг имеет в виду. Тан Бинбин подается ближе, говорит тише, почти шепчет, но не спешит: — Несколько вариантов. Сяо-гэ познакомил Юйлань с нужными людьми в свое время. Те научили её обращаться с налогами. Может, она боится, что он её сдаст и хочет показать, что у неё есть чем ответить. А ведь у неё и правда может быть что-то… иногда наш маэстро бывал неразборчив. Хенг никак не реагирует на этот вариант, просто впускает в себя эту мысль, пока рука тянется за очередным ромбиком сладости. Тан бросает взгляд на Лю и откидывается на спинку кресла. Сестра перехватывает эстафету и продолжает после паузы, не подражая тону сестры, говоря погромче и четче: — Сяо Чжань всегда грамотно строит любые взаимоотношения, но без врагов не обходится никогда. А какой враг может быть лучше, чем тот, кто является соперником? Наш дорогой Сальери, — Ранонг Лин, — мог подумать, что порвав с Юйлань, Сяо Чжань в некотором смысле ослаб и можно попробовать расшатать его нервную систему. Прикрытия в виде женщины больше ведь нет. Ты знаешь, Линя бесит… — … тот факт, что Сяо Чжань однажды не просто отказал ему, но ещё и высмеял. Страшнее отвергнутой женщины, может быть только отвергнутый стереотипный гей с тайскими корнями! Как в самом дурном лакорне, согласитесь? Да ладно, я думаю, у Ранонга кишка тонка. Сяо Бай с усмешкой заканчивает мысль за Лю Бинбин. Та не шибко за это благодарна, бросая на коллегу выразительный взгляд. Сяо Бай поднимает руки в знак капитуляции и награждается синхронным фырканьем от близняшек. Хенг выдает длинное «хм-м», затем наконец-то отпивает из бокала — оказывается, гранатовый сок. Могло быть и хуже. Кислота оттеняет вяжущую сладость, Хенг делает еще глоток, не смотря на друзей. Он усмехается своим мыслям и говорит себе под нос, смотря в никуда, но в конце фразы переглядываясь с близняшками и Баем: — Или… всегда может быть, что мы чего-то не знаем, верно? Высший балл по синхронному плаванью — все трое пожимают плечами. Отрицать глупо, а их варианты, пока, самые очевидные. Хенг поворачивается к столу полностью, ставя бокальчик с соком. Пальцы поглаживают ножку цветного стекла. Хенг наблюдает за бликами на ней, так что взгляды друзей остаются незамеченными. Сяо Бай не может скрыть ни свою усмешку, ни глупую улыбку впоследствии, а близняшки — переглядываются, вновь включив режим сиамских кошек. Хенг чуть вздрагивает, когда присутствие сзади становится осязаемым. Хань Фэй сжимает спинку его стула и чуть наклоняется. Ли Хенг закусывает щеку изнутри и поднимает взгляд, оставив несчастный бокал в покое. Фэй не смотрит на него, он едва заметно улыбается дамам: — Добрый вечер. Все довольны ужином? Акиф, у гостя нет тарелки и он пьет из чужого бокала. Не смотри на меня, а принеси всё, как надо. Стул я сам возьму. Хенг думает, что ему пора пересмотреть свои фетиши — когда господин Хань переходит на арабский, ему отчего-то становится немного… жарко. И в то же время это раздражает. Хань Фэй садится рядом, хоть официального приглашения для этого не поступало, но никто не против. Ещё бы. Хенг старается дышать неглубоко, чтобы не втягивать этот проклятый аромат. Надо просто спросить у него, какие это духи и успокоиться. Дело ведь только в этом, разве не так? — Ужин прекрасен, как и всё здесь. Мы должны благодарить Небо за то, что Сюин и вы — хорошие друзья. Даже с тем же бюджетом, вряд ли бы мы устроились так хорошо и…ну. Безопасно. Ещё немного и Сяо Бай снова пустится в сравнения с рахат-лукумом и упоминания Аллаха, явно переобщался с арабами через гугл-переводчик за сегодня. Да и намёк про безопасность… Перед Хенгом появляется тарелка и приборы, льняные салфетки в платиновом кольце. Только вот есть уже не хочется. Он вспоминает, что зачем-то решил немного подвести глаза, прежде чем спуститься. Так, попытка поднять себе настроение дубль сто. Провальная, конечно же. Он рискует повернуться к Фэю, усмехаясь краем рта: — Говорят, вы посоветовали Сяо Чжаню… соколиную охоту? Это так называется, я не ошибся? Хань Фэй смотрит в ответ слишком долго, словно не слыша вопрос. Перед ним ставят округлый бокал, крупный кусок льда в янтарной жидкости кальвадоса. Пахнет больше яблоками, чем алкоголем. Хенг отводит взгляд первым. Тан Бинбин слишком сильно накалывает креветку на вилку, Лю журит её и хихикает, что-то шепча на ухо, пока Бай разбирается со своим куском мяса. Ягненок, кажется. Хань Фэй кивает: — Да, Сяо Чжань спросил меня, чем можно заняться в пустыне. Это был один из вариантов. Моих ловчих птиц тренируют каждый день. Господин Ли тоже хочет увидеть? Хенг вскидывает бровь и тянется к чужому бокалу. Хань Фэй его не останавливает. Кальвадос легко печет на губах, обжигает язык, но если перетерпеть — разливается кислинкой фруктов и сладостью бутонов во рту. Даже как-то жалко глотать, хочется удержать вкус подольше, но придётся. Хенг обводит губы языком, ловко и коротко, возвращая бокал на место, и пожимает плечами: — Увидеть ваших птиц… звучит заманчиво. Но я не уверен, что мне нравится охота. Хань Фэй как-то странно ухмыляется и допивает свой яблочный бренди в два глотка. К Хенгу наконец-то наклоняется официант, чтобы уточнить заказ, но тот отмахивается коротким «гранатовый сок и что-то с курицей, совсем немного». Хань Фэй ставит пустой бокал с надтреснутым льдом ближе к Хенгу. — Понравилось? Хенг тихо фырчит, но это никак не связано с господином Ханем. Он просто подумал, что осознанно отказался от кофе, зато так легко пьет алкоголь. Что с ним не так, а? Хотя, легче пойти от обратного. С ним вообще хоть что-то в порядке? Он сдается, выдыхая на полтона ниже: — Конечно понравилось, Хань-гэгэ. Сяо Бай давится несчастным куском мяса, Лю Бинбин, не отвлекаясь от разговора с сестрой, похлопывает его по спине, только вот Хенг подозревает, что это — актерская игра высшего класса. Так что он смачно пихает друга под столом, но короткий писк почему-то издает всё та же Лю Бинбин. Упс. К их столику несут графин гранатового сока, Хенг видит на дне увесистую горсть зерён. Бутылка кальвадоса и курица тоже не заставляют себя долго ждать. Сяо Бай начинает закидывать Хань Фэя вопросами, а Хенг, в кои-то веки, просто слушает. Вечер окончательно опускается на Дубай чернильным одеялом со вшитыми звездами небоскребов и феерией лазерных шоу. В какой-то момент ладонь Хань Фэя оказывается на колене Хенга, скользит выше, по бедру. Затем снова вниз, погладить и исчезнуть. Хенг посылает всё к черту. Не доев курицу, зато допив свой бокал, он извиняется и говорит, что очень устал. Сяо Бай вторит что-то понятливое, сестренки желают ему добрых снов, а вот господин Хань просто проводит взглядом, уже не слушая, что там Сяо Бай вещает о чебабе, который ему удалось попробовать. Ли Хенг приказывает себе не оборачиваться и идти спокойно, как обычно. Просто как обычно. Взгляд жжёт спину, где-то между лопаток. Он ловит за руку парнишку с ресепшена, кажется, его представляли в команде тех, кто ответственен лично за их веселый табор. На бейджике написано «Амир», Хенг вежливо улыбается: — Прости, что отвлекаю, но у меня есть нестандартный вопрос. — Конечно же, господин Ли, всё, что пожелаете. Вежливость становится смущением, затем неуверенностью. Парниша сам отходит на пару шагов, туда, ближе к колонне. С террасы их уже не увидеть. Мимо резво носятся официанты, чинно проплывают гости. Гул голосов, тонкая нить незатейливой музыки, стук столовых приборов, хлопушки смеха то тут, то там. Хенг сомневается, но всё же спрашивает: — Господин Хань… живёт в отеле сейчас, верно? — Да, конечно, господин Хань Фэй проживает в отеле. Вы…у вас к нему какое-то дело? Хенг опирается о колонну и отводит взгляд, туда, к террасе. Они ведь в чертовом Дубае, но безопасное место… и однозначные знаки внимания… либо же у него теперь ко всему букету сатириазис* приплелся? Хенг складывает руки на груди и выдыхает, прикрыв глаза: — А где именно? Сейчас Амир извинится и скажет, что такую информацию разглашать нельзя. И будет прав. Хенга попустит, он тоже извинится, поплетется в свой номер. Достанет свои игрушки, закажет побольше сладкого и будет развлекаться, пока не отрубится. Очень хороший, правильный, самый верный пл… — Господин Хань занимает лофт на восьмидесятом этаже, сэр. Вам нужно пройти в северную часть холла, та, которая в темном мраморе. Туда можно попасть только через лифты той части башни, другие просто не остановятся на этом этаже. Выходите и сразу же двери в лофт. Я могу еще чем-то вам помочь? Хенг смотрит в глаза парниши. От него просто веет такой искренностью и благожелательностью, что хочется удавиться. Этот Амир даже не знает, что только что натворил. Хенг чуть улыбается и шелестит «спасибо», похлопывая Амира по плечу, и отлипает от колонны, чтобы наконец-то уйти из ресторана. Больше тот ему точно помочь не может, да и не нужно. Пан или пропал? Хенг думает, что хорошо бы подбросить монетку, только вот он на самом деле знает, чего хочет. Просто почему-то ему страшно, но в приятном ключе. А такого не случалось уже очень, очень давно. Если вообще было.