Любовь не платит по счетам

х х х

Величайшая ошибка — думать, что страсть и чистая любовь несовместимы. Единение влюбленных не является грехом, а без любви грехом становится все. — Брайанна Рид

Он мог бы включить радио, но предпочел мычать под нос. Мелодия не хотела отпускать. Она не имела ни имени, ни воспоминания за собой. Лилась без принуждения, сама по себе, пока фары прорезали тьму, высвечивая дёготь асфальта посреди бесконечных барханов. Пустыня успела присвоить себе часть дороги, заметая то тут, то там. Кажется, по ночам та смелее, чем во время зноя. Луна благоволит пустыне. Ван Ибо прочищает горло. Этот звук успел стать привычным за короткий срок, Чжань научился различать его оттенки. Их всего три: Ван Ибо и правда что-то мешается в глотке, Ван Ибо нервничает и Ван Ибо пытается привлечь внимание. Сейчас — первый вариант. Чжань коротко смотрит на него, затем вновь на дорогу, умолкая. Разбудил всё-таки. Ибо хрипнет: — Что это? Сяо Чжань пожимает плечами. Он действительно не знает, что это. Песня, которую он слышал где-то в кофейне, пока ждал американо пару дней назад? Надоедливый мотив, который крутят из всех приемников на волне славы? Случайный режим плейлиста? Придумал сам? Какая разница. Пальцы тянутся к проигрывателю, мягкое касание и динамики оживают. Чжань убавляет громкость, так, чтобы музыка была лишь фоном для тишины. Та не мешает, во всяком случае, не Чжаню. Ибо смотрит на него, но маэстро показательно интересуют разлитые по угольной тьме блики города впереди. Дубай еще не выглядит таким пафосным, хоть с каждым километром его истинные размеры и огни ощущаются всё больше. Ибо отворачивается, так и не дождавшись ответного взгляда, стучит костяшками пальцев по стеклу. Шепот всё такой же хриплый, только теплоты в нём куда больше, словно треск бумаги, сгорающей на фильтре. — Ты был лучше радио… Сяо Чжань вновь испытывает желание закурить. Тревожный звоночек, не так ли? Пагубная привычка. А ведь он свято верил, что избавился от тяги к ней. Усмешка касается губ, Чжань наконец-то кидает взгляд на Ибо. Коротко, лишь мазнув. Ван Ибо улыбается краем рта и ловит его на этом. Забавно. Игра в гляделки после всего, что было, словно они делят один заговор на двоих. Отчасти, так и есть. Ван Ибо продолжает, обращая внимания на дорогу так же, как и водитель: — Ты так медленно едешь, потому что не хочешь возвращаться? Тихое фырканье. Ибо снова думает, что Сяо Чжань похож на кота, когда делает так. — Нормально я еду. Это бурчание отзывается умилением, Ван Ибо не душит улыбку, шепчет «конечно, гэ». Самому хочется ёрзать, попросить отдать руль в свои руки, ведь ночь, пустыня, никаких камер, которые могут засечь нарушение, пустая дорога. Что может быть лучше? — Не хочу ранить твое эго, Чжань-гэ… но… когда мы спорили на камень-ножницы-бумага…кто поведет обратно… я тебе поддался, гэ… Тихий смех, долгий выдох и наигранный укор в шепоте: — М-м. Не умеешь проигрывать, да, Бо-ди? Ван Ибо решает промолчать. По правде тот факт, что опция «проиграть» в нём не предусмотрена чисто генетически, не всегда играет ему на руку. Скорее, это даже приносит вред. Близким. Он знает. Песня в динамиках затихает, диктор шелестит арабской вязью, Ибо ведет пальцем по стеклу, пытаясь вглядеться во тьму, через которую они всё едут. От осознания её бесконечности, будто в неприветливом космосе, становится немного зябко. Хочется потереть ладони друг о друга, и больше никогда в этот мрак не заглядывать. Ибо отворачивается, предпочитая следить за чужим профилем. Если бы он только умел достойно рисовать — исписал бы силуэтом все доступные салфетки и клочки бумаги. И нет, ему уже не странно от подобных мыслей. Пусть себе будут. От них ещё теплее, стоит только разрешить. Искорки по низу живота грозятся снова перерасти в пламя, но он держится. Топит жар нежностью, которой не меньше. Ибо мысленно ведет кончиком пальца по чужому носу, представляет, как Сяо Чжань фыркнул бы и улыбнулся, если бы он осмелился «бипнуть» по кончику. Небо, в кого он превращается, а? — Знаешь, какую особенность пустыни я понял только что? Сяо Чжань не ожидает никакой великой мудрости, по правде, он думает о колористике. Окей, он старается думать о колористике. В салоне густо пахнет Ибо и чёрт знает, как это работает. Чжань коротко облизывает губы. Ни кофе со сладостями, ни сочный грейпфрут, ни сэндвич — ничто из того, что он съел после не перебивает привкус, который так легко вспомнить. И запах. Когда он утыкался носом в пах Ван Ибо, пытаясь восстановить дыхание, ощущая, как саднит горло, пока пальцы вплетались в его волосы и массировали затылок. Как в благодарность верному псу, не иначе. Приходится закусить щеку изнутри. Не трезвит ни разу. Вкус, да, вкус. Соленый, немного вязкий, сладковатый под конец. Текстура. То, как член ощущается на языке, его вес и жар. Как он заполняет весь рот, а волна адреналина щекочет вены изнутри; головка тычется в нёбо, толкается в глотку, тут же выступают слёзы, но только на секунду — Чжань делает глубокий вдох. Это было начало, верно. Надо промотать к концу и отпустить. Ван Ибо смотрит на него, придерживая плоть, пока мажет головкой по нижней губе. Смотрит так, будто бы разрядка спровоцировала желание большего, а не подарила освобождение. Чжань никогда прежде так не делал, это показалось чем-то естественным — язык высунулся сам. Остатки вязкой спермы на головке буквально вытерли об него. Как же пошло и как же хорошо. Должно было попустить, а вышло с точностью наоборот. Блядь. Сяо Чжань по привычке проходится языком по зубам, не размыкая рта, тычется кончиком в щеку, переводя дух. Итак. Колористика. Чжань старательно вспоминает песок, который баюкал их, пока они валялись на покрывале. Близ Дубая пустыня имеет оранжевый оттенок, словно с песчинками смешали мелко натертую цедру. С чем сочетается такой оттенок? Нужны тёмные тона, всё, что только можно вообразить. Хочется оставить на пустыне росчерк графитом. Чжань запоздало мычит с вопросительной интонацией, сосредоточившись на повороте — им встретился первый круг, в середине которого одиноко торчит коряга, рядом с единственным фонарем на ближайшие пару километров. Что там стало понятным о пустыне? Ван Ибо, наконец-то получив зеленый свет, рассуждает на тон ниже, сложив руки на груди. Он устраивается в кресле вальяжно, раздвинув ноги пошире. — В пустыне невозможно спрятаться. Правда ведь? Играть в прятки не выйдет. Ты все равно на виду. Сяо Чжань не поворачивает головы. Динамики шуршат перебоями, затем вновь шепчут тихим битом. Чжань продолжает чужую мысль, но не вслух. Невозможно спрятаться. Остается только быть найденным. Как бы быстро ни бежал — всегда на виду. Ван Ибо явно выспался, потягивается в кресле, трёт по шее, делает музыку на пару делений больше. Лезет в бардачок, чтобы достать оттуда пачку с леденцами. Сяо Чжань от угощения отказывается, а в Ибо зарождается подозрение, что он ляпнул что-то не то. Ему попадается фиолетовый фантик — эвкалипт смешали со сладостью шалфея, Ибо перекатывает леденец во рту, прячет за щеку. Тишина перестаёт устраивать обоих, первым на неё покушается Ван Ибо, стараясь замять неловкость своей прошлой «философии». — Чжань-гэ… почему ты стал фотографом? Ибо видит мягкую улыбку, и это уже что-то. Он невольно улыбается сам, едва-едва, еще не уверенный в том, что именно это значит. Тело враз расслабляется, когда Чжань шепчет «что ж» и звучит это одобрительно. Не злится. Это весомый показатель отношения. Ибо часто обращал внимание на то, как ощущает себя его тело, если не мог разобраться в чувствах сам. Если он так сжался только от призрачного предположения, что напортачил… ну да, он уже понял, что влип по самые яйца. Сяо Чжань чуть ведёт плечом, пальцы легко барабанят по коже руля, он начинает тихо, словно подбирая слова: — М-м… мой отец бывал дома редко, как и мама. Обычная история. Всех воспитывали бабушки и дедушки, пока родители работают. Я очень по ним скучал. Постоянно. На мои…кажется, восемь лет… дедушка подарил фотоаппарат. Обустроил «красную комнату». Частично потому что сам хотел, конечно, а меня девать-то некуда, вовлек в процесс… Деда сказал, что фотоаппарат — волшебный инструмент. Он может заставить людей оставаться с нами надолго. Тогда-то я и стал фотографировать. Маму и папу. Каждый раз, как только мог. Немного этого стыдился, так что приходилось разбавлять… облака там, деревья, дома, животные. Одноклассники, да. Так как-то пошло дальше… Сяо Чжань чуть прищуривается, глаза болят от линз. Трёт у переносицы. Дубай всё ближе и ближе, кричит своим светом. Встречная полоса пуста, да и за ними никого нет. Ван Ибо раскусывает леденец, зубы продавливают твердую карамель, позволяя сладости начинки растечься по языку. Слюны во рту все больше, Ибо сглатывает пару раз, распределив осколки леденца по рту, жует, перемалывая всё в хрустящую кашицу. В нём зудит желание произнести ещё одну нелепость, но он оттягивает момент. Леденца во рту больше нет, деваться некуда, пауза — слишком долгая. Ван Ибо мог бы сказать, что это мило. Трогательно. Забавно. Грустно. Он мог бы сказать, что тоже скучал в детстве по родителям, и это было скорее разрушающим чувством внутри него, чем чем-то безобидным. Он понимает, каково это. Ван Ибо выбирает еще один леденец, в этот раз — зеленый. За этим цветом обычно скрывается вкус яблока, а может и лайма. Фантик шуршит в пальцах, Ибо слизывает с губ привкус шалфея, когда все же шепчет: — Тебе не обязательно фотографировать меня, чтобы я остался с тобой надолго. Достаточно просто попросить. Машина набирает скорость, еще минут двадцать и они въедут в город, оставляя пустыню позади. Ван Ибо раскусывает очередной леденец. И правда оказывается яблочным. Сяо Чжань смотрит на него, когда говорит «я знаю». Сяо Чжань улыбается устало, когда отворачивается, но его рука коротко сжимает пальцы Ибо, а затем снова устраивается на руле. Ван Ибо мысленно решает, что просьбам не обязательно быть вербальными, верно? Он не даёт Сяо Чжаню провести остаток ночи в одиночестве, ведя в свой номер без лишних слов. Только отрубается он тоже первым, забившись под бок фотографа, пока тот вырисовывал очередной набросок на планшете. Маэстро посетило вдохновение, с этим пришлось считаться. И не только Ван Ибо. х х х Десять раз по восемь — восьмидесятый этаж. На два десятка выше, чем Хенг сейчас. Это целое здание, не так ли? Ближе к небу. Сидеть в позе лотоса удобно, спина сразу же становится прямой, а вскинуть голову кажется естественным порывом. Тишина номера — пряный бархат, Хенг зажег благовония, которые Бай купил ему в подарок на рынке. Говорят, очищают ауру жилища и притягивают хорошие сны. Хенг хотел бы, чтобы те появились и ему не пришлось терзать себя. Да ладно. Это ведь легко, он делал так множество раз. Может, в этом причина? Ему не хочется, чтобы это было одним из тех разов? Пройти в северную часть холла. Для этого нужно спуститься, пересечь тот самый холл на виду у работников, которые наверняка опустят глаза. Коснуться кнопки лифта. Дождаться, когда створки откроются. В кабинке будет прохладно. Хенг будет считать секунды вместе с этажами. Восемьдесят. Без пауз и остановок. Выйти и сразу же оказаться у двери. Чтобы что? Привет, Бэтмен, у меня всё тело из-за тебя зудит, вытрахай меня и давай забудем? Хенг говорит одними губами «блядь» и открывает глаза. Запах благовоний начинает душить, он морщится, сползая с кровати — его словно укачало. Можно выпить чай и уснуть. Можно выпить горсть таблеток и уснуть. Можно сходить в душ, смыть с себя пропитанный мускусом воздух, как и жажду к глупостям, и да, постараться уснуть. Утром он похвалит себя, скажет, что избежал катастрофических последствий, вырос и в целом — просто умница. И все, кто когда-то называл его шлюшкой, могут засунуть горсть цианида себе в глотки. Хенг выливает на благовония воду, которую приготовил заранее. В стакане остаётся ещё четверть, он выпивает её в один глоток. Губы сухие, не дело. Точно, скраб для губ, душ и… взгляд цепляется за записку. Хенг не выбросил её, оставил на столике у окна. Витиеватое «Бэтмен» на месте подписи. Помнится, связываться с ним было себе дороже? Хенг беззвучно ставит стакан рядом с плошкой, в ней теперь сплошной пепел. Ему не нужно особо стараться, чтобы вспомнить тепло чужой ладони на бедре. Легкое поглаживания и сжатие. Всего несколько секунд. Наверное, Хань Фэй так же поглаживает своих ловчих птиц. Может, ещё мустангов? Их тоже любят разводить сильные мира сего. Погладить, сказать «тш-ш, хороший мой», немного сжать и хлопнуть. Хенг дергается — телефон, оставленный тут же, вибрирует по столешнице. Он не берет смартфон, просто наклоняется к нему, читая уведомление.

От: Сяо-гэ Будем ловить золотой час с рассветом. Есть идея. Надеюсь, ты спишь сейчас, но если что — я предупредил. Буду звонить тебе с пяти утра.

Хенг смотрит на время — час ночи. За четыре часа он точно не выспится, зато… Хенг блокирует экран смартфона и бредёт в душ. Через двадцать минут дверь его номера закрывается, а сам он спокойно идёт к лифтам. Чтобы спуститься вниз, пересечь холл и выбрать кнопку с цифрой восемьдесят на ней. Лофт занимает весь этаж, Хань Фэй называет его «логовом». Вырезанный кусок дома, в какой бы части мира он ни был. Отдельное пространство под прихожую, скользящие бумажные двери сёдзи, небольшой сад ровно посередине — апельсиновое дерево и каменный фонарь торо. Все полы устланы татами, воздух пропитан их карамельной сладостью с ноткой горечи. Норэн, — занавески из ткани, — немного колышатся и Фэй обращает на это внимание, отвлекаясь от просмотра отчетов на планшете. Наверное, надо приструнить старания кондиционера. Обычно Фэй не занимался делами во время принятия ванны, но лучше заполнять голову продуктивными мыслями, чем… — Господин, у вас посетитель. Мертвый голос искусственного интеллекта доносится из динамика в углу. Хань Фэй бросает краткое «хорошо», откладывает планшет и одним плавным движением вылезает из глубокой ванны. Вода все равно плещется на кафель. Фэй накидывает халат, темный лён впитывает влагу с тела. Босые ступни оставляют следы, Фэй запрещает себе предполагать. Потому что это всё смешно и вообще не в его характере. Когда он открывает дверь, Ли Хенг неловко улыбается, отводит взгляд и ляпает: — Оу. О-дзяма себас? Хань Фэй усмехается, делая шаг в сторону. Хенг входит в прихожую, осматривается, параллельно скидывая сандали — по щелчку на каждую застежку, кожаные путы сползают с аккуратных, тонких щиколоток. Фэй наблюдает за незваным гостем, бросая: — О-дзяма симас*… и ты это знаешь. Хенг оборачивается и пожимает плечами. Он особо не старался. Черная рубашка, только вот слишком много пуговиц расстегнуто. Фэй может сосчитать дурацкие побрякушки на паре цепочек — крестики, звездочки, черные камушки. Серебро смешалось с белым золотом и россыпью агатов. Штанцы в тон, угольный хлопок, свободный крой. Небрежно собранные в пучок волосы — укрощенная медь. Ни капли макияжа, след от кровоподтека перешел в стадию янтарно-желтого. Хань Фэю не хочется вести бессмысленные беседы в угоду вежливости, предлагать алкоголь, интересоваться, что же привело мистера Ли к нему в час ночи. Что же касается самого Хенга… он сгенерировал множество колких, едких, забавных, идиотских фразочек, пока ехал в лифте. Стоя под дверью, он расчесал тыльную сторону ладони, один раз отвернулся, а затем, рывком, всё же нажал на сенсор звонка, чувствуя себя безмерно глупо. Это вовсе не похоже на все те разы, когда ему просто кто-то приглянулся. Трахнулись и забыли, аминь. Всё куда хуже. Потому что Хенг не может сдвинуться с места, пока этот шаг не предпринимает Фэй. Буквально. Хенг думал, что можно было бы просто запрыгнуть, быть подхваченным под задницу, ничего не объясняя, все дела. Страсть-хуясть, грубый секс в догги-стайл, смыться с рассветом. Золотой час всё-таки, работа. Фэй делает последний шаг, опускает руку, чтобы взять в плен пальцы Хенга. Переплетая, подносит к губам, касается поцелуем костяшек мягко. Глаза наблюдают, как страх Хенга, древнее пустыни вокруг Дубая, отступает, и предвкушение заставляет тянуть воздух носом сильнее. Кажется, тот стал более густым. Хенг опускает взгляд, хочется сглотнуть, но не выходит. Он весь натянут, словно струна, и неизвестно, что будет, если та лопнет. Но ведь пора? Ничто не выдерживает испытание вечностью. Хенг вскидывает голову, чтобы быть пойманным снова. Он и не думает препятствовать, послушный, словно от этого зависит его жизнь. Фэй наступает своей лаской, на вкус — как всё тот же кальвадос, только с привкусом мяты, — целует вдумчиво и неспеша. Хенга пробуют, как сложный букет алкоголя. Язык печет разрядами тока, Фэй осознанно тормозит себя. Хенг нащупывает пояс халата, тянет за него, распуская. Поцелуй прерывается ради зрительного контакта. Хенг судорожно выдыхает, Фэй упирается лбом в его. Три, вдох, два, выдох, один. Хенга всё же подхватывают под задницу, и да, это до обидного просто. Сёдзи раздвигаются с шелестом автоматически, спустя пару кусачих поцелуев Хенга аккуратно роняют на кровать и мастерски избавляют от одежды. Фэй успевает вопросительно вскинуть брови, когда белья не обнаруживается. Хенг смущается, шепча: — Не мог найти подходящее, так что психанул и… блядь. Блядь — это Хань Фэй снова проходится чередой укусов и поцелуев по низу живота, трётся колкой щетиной по нежности кожи внутренней стороны бедра, раздвигая ноги Хенга шире. Ему приходится выдохнуть долгое и несвязное «боже да», его словно подогревают на медленном огне и в теле нет ни одной клеточки, не попавшей под раздачу. Горят щеки, шея, колкое тепло проходится по груди и спине, пылают уши и саднят губы. Горячая тяжесть разливается по мошонке, Фэй обходится с ней с легкой грубостью, сжимает и отпускает, трёт ребром ладони по плоти, поднимается выше, теперь его рот занят — губы прихватывают сосок Хенга, ладонь опускается вновь, лаская член уже основательно и ритмично. Кажется, поиграть в великого соблазнителя не выйдет — роль Ли Хенга на эту ночь проста. Он — стонующее, изнывающее нечто, готовое хныкать, просить, сосать и принимать столько, сколько ему захотят дать, но всегда желать ещё. Только вот Хань Фэй не такой уж и садист. Легкие, короткие поглаживая по внутренней стороне рук, поцеловать у родинки ближе к впадине подмышки, добраться до пальцев и переплести, сжимая с силой. Хань Фэй устраивается между разведенных ног, ему важно видеть, и важно оставлять поцелуи там, где гулко бьется пульс. У Хенга тонкая кожа, отзывчивая к любому касанию. Он пахнет чем-то сливочным и пряным, а если глубоко вдохнуть, пока целуешь за ухом — можно рехнуться. Хань Фэй хрипит на выдохе «будет больно — кричи». Только вместо крика Хенг будет выдавать вымученные выдохи и впиваться зубами ближе к изгибу шеи Фэя, в промежутках умоляя, приказывая и прося его не жалеть и не сметь останавливаться. Но это будет не тот вид грубости, к которому Хенг привык. Возможно, потому что в ней нет ничего от унижения? Хенгу впервые захочется, чтобы кончили в него, но сперма всё равно смешается с собственной на животе и груди, жемчужными и вязкими потеками. Хань Фэй оставит поцелуй у кромки гематомы под глазом, поглаживая по щеке. Оказывается, он «давно хотел это сделать». Хенг уснёт, и ему действительно будут сниться сны, хорошие, как никогда. Но вспомнить их ему не удастся.