Любовь не платит по счетам

х х х

So far from seeing home I stand out here alone Am I asking for too much? So far from being free Of the past that's haunting me The future I just can't touch

Истинная красота рождается из темноты. Сяо Чжань помнил эту мысль, она мелькнула в нем, восьмилетнем, словно вспышка, пока он крепко сжимал ладонь деда. Тот уточнил, почему-то совсем тихо — «страшно?». Сяо Чжань замотал головой, лишь потом добавил «нет», в котором всё говорило об обратном. Дедушка шептал, немного хрипловато и размеренно. Так, как всегда, когда рассуждал о чем-то непонятном для мальчишки: — А-Чжань, все в порядке. Дай глазам привыкнуть. Темнота — наш друг. Чтобы мы смогли превратить твою пленку в фотографии… мы должны защитить её от света. Вон, видишь? Свет всё равно пробивает через щель под дверью, нам нужно будет заложить её… Я все ещё держу тебя за руку, А-Чжань, не бойся, только потянусь… вот где-то тут, да. Бабушка бы сказала, что Чжань глупый. Не зло, конечно же, но сказала бы. Они всего-навсего в кладовой, здесь все еще стоят мешки с рисом и сахаром, полки забиты консервами и брикетами с вяленым мясом. Чжань знает это, ведь помогал расчищать пространство неделю подряд. Он отпускает руку дедушки постепенно, разжимает пальцы последовательно. Моргает медленно, поправляя очки на носу — он носит их только дома, они «коррекционные» и стоили родителям кучу денег. «Сломаешь — останешься слепым, больше мы такие купить тебе не сможем». Так сказал папа, но когда от него пахло алкоголем, не стоило ему верить, это Сяо Чжань уяснил давно. Дедушка подпихивает какие-то тряпки под дверь. Последний лучик света исчезает. Чжань старается держаться как можно ближе к деду, пока тот заправляет пленку. Дедушка дышит шумно, выдох дольше и чаще ртом, словно он постоянно вздыхает. Дедушка высокий, выше папы, и в этой кладовой бьется головой, хотя бы раз — так точно. Чжань часто слышит, что ростом он в деда, но как взрослые могут понимать это сейчас? Что-то шуршит, что-то клацает. Дедушка приговаривает «чуточку, ещё чуток», теперь действительно вздыхает. Чжань мысленно считает секунды, отсчитывает тридцать две, когда дедушка бросает короткое «можно» и закашливается. Кашляет он всё чаще, бабушка винит сигареты, хоть и сама покуривает по ночам в оконце кухни. Чжань наощупь пробирается к стене, чтобы щелкнуть выключателем. Лампа под потолком, свисающая на нитях проводов, мелко мигает пару раз, набирая силу. Дедушка как раз задевает её головой, и теперь она мерно покачивается из стороны в сторону, отбрасывая свет то на полки, то на стеллажи. В этот момент Сяо Чжань обожает эту лампочку, хоть признаться в этом стыдно. Дедушка говорит, что он молодец, но Чжань опускает взгляд, затем подходит ближе к столу. Ему вручают перчатки, обычные перчатки из латекса, он видел такие у врачей и мясников на рынке. Дедушка натянул точно такие же, затем поручил Чжаню выливать строго отмеренные реактивы (жидкости в разных стеклянных баночках, подписанные дедушкой латинскими буквами и цифрами) в металлические ванночки. Ничто не пахло, пока жидкости не соединились: в нос ударил резкий запах, похожий на гуашь и флёр бабулиных лекарств. Чжань очень сосредоточен, ведь хочет услышать следующее «ты молодец» за дело, а не в утешение. Мальчишки не должны бояться темноты, разве не так? Мальчишки не должны бояться темноты, разве не так. Через семь лет Сяо Чжань стоял в той же кладовой в кромешной тьме. Слезы жгли глаза, нос щипало так, словно он вынырнул после попытки утопиться. Пальцы, мазками хирургической точности, вправляли плёнку в спираль. Бабушка сказала, что если бы у них были деньги, они могли бы сделать больше, а значит — и дедушка прожил бы дольше. Деньги, деньги, деньги. То, что Сяо Чжань постоянно слышал от каждого, кроме дедушки. Тот говорил — читать, как можно больше читать, а бабушку называл «моя вздорная женщина». Никакие «партийные выгоды» и «заслуги деда» не могли оплатить счета, которые лишь множились. Да и, если разобраться, вся жизнь деда — попытка «отмыться» от прошлого, которое считалось грязным. Чжань никогда не понимал, рассматривая черно-белые снимки изысканных дам у столика для маджонга, в чем те могли быть «презрительно грязными». Но так считалось. Долгое время. Когда-то семья Сяо Чжаня была очень… очень богата. И мир мстил им за это с того самого момента, когда первый лоскут алой ткани стал флагом. По правде, месть эта длится до сих пор. Разве не так? Возможно, именно в тот момент что-то внутри него накренилось. Через пару дней, когда он был прижат к выбеленной стене школы, он впервые не пытался вырваться и убежать. Он открыл рот, впуская чужой язык внутрь. Ему не нравился этот Ма Лун — выше его, откалывающий дурацкие шуточки и мечтающий стать великим спортсменом. «Защищать честь Китая!». Но почему-то ему показалось, что он сможет защитить и его. От темноты. Этот глупый, долговязый парень, который целует ракетку для пинг-понга каждый раз, когда собирается играть. Хотя бы на время. Но он ошибся. Тьма от этого лишь стала сильнее. х х х Сюин, а вернее — «продажная тварь, зарабатывающая на глупых малолетках», — как написано не в самой корректной статье, поддевает ногтем песочный шеллак на среднем пальце. Этот звук кажется громче, чем в принципе может быть, но дело в тишине. Все молчат, и это не мудрено. Продюсер переводит взгляд на Хенга. Волосы убраны в неряшливый пучок, выглядит на удивление отоспавшимся, не такой бледный, как обычно. Кутается в свою невразумительно длинную накидку — рубиновый хлопок укутывает тело, словно он страдает от холода. Хенг ловит её взгляд и чуть наклоняет голову, мол, есть мысли? Сюин едва заметно отрицательно качает головой. Близняшки заняли кресло, Лю сидит на острых коленях Тантан, смотря куда-то перед собой. Старшая часто касается правой серьги — нить изумрудных камней. Сяо Бай уселся на полу, время от времени зарывается пальцами в густой ворс ковра. Сати все подпирает поясницей стену, вытянув ноги и обнимая себя руками. Всем хотелось бы покурить, это точно. Тишина разбивается о хлопок Алистера Ченга: — И всё же. Кто пойдет говорить с ним? Хенг и Сюин не в счёт, их он выгнал, когда ещё в номере был. У меня, честно, идей ноль. Маэстро думает, но пока он думает… его счета в Китае уже заморожены. Сюин чуть морщится, добавляя тише: — Скажи нам то, чего мы еще не знаем… мороз подбирается и к нашим счетам, это вопрос… пары дней. Они хотят масштабное расследование. А каждому из нас в свое время Сяо Чжань помог. И внушительно. Так ведь? Тот, кто сдал его или подставил… это кто-то… с огромными… связями в верхушке. И этому кому-то Сяо Чжань насолил так, что… даже не знаю. Хрен с ним со всеми слухами… неподобающее поведение, клубы, наркотики, что там еще? Совращение малолеток. Уход от налогов — вот, что их интересует на самом деле. Всем всегда плевать на реальные грехи реальных мразей, тех отмазывают по щелчку пальцев, пока выгодно. Деньги — вот, что важно. Отжать. Они всегда так делают. Но кто из нас знал, что у Сяо Чжаня реально… так много денег? Откуда? Я… не хочу озвучивать, но только у меня есть на это яйца. Такие деньги не бывают чистыми. Что-то реально… реально есть. Тишина снова наваливается на каждого. Алистер кивает, потирая ладони, занимает прежнее место на диванчике рядом с Ван Ибо. Тот, в отличие от остальных, продолжает листать смартфон. Пылевая завеса все еще владеет воздухом в Дубае. Вдохнуть его было бы ошибкой. Ибо прочищает горло, першит где-то в глотке, разминает шею, продолжая читать и читать. Сяо Чжань ушел думать полтора часа назад. В сауну — хамам, как та здесь называется. Хочется неловко пошутить, что в его возрасте торчать там так долго — хреновая идея. Но шутить что-то не выходит. Ван Ибо листает ветвь комментариев. Пробирается через чужое невежество, не тратя силы на отвращение, скользит взглядом, пытаясь найти хоть что-то. Это словно копаться на свалке в поиске ценных вещей. И, как это часто бывает в подобных местах, если копаться достаточно долго и тщательно, можно найти и драгоценность.

MN21: это мусорный вброс. я был адвокатом семьи Сяо долгие годы. это лишь пример сохранения и преумножения капитала, он ничего не крал. пусть вас не покидает сила. жаль, не могу связаться с вами. мой контакт оставить здесь было бы неразумно, но достаточно имени. Ма Иньчу.

Ма Иньчу? Ван Ибо вбивает в поисковики это имя, но ничего путного не находит. Ладонь трёт лицо, глаза немного болят, Ибо с силой вдавливает пальцы у переносицы. Три, два, один. Отпустить. Иероглифы расплываются, Ибо морщится и откладывает телефон, поднимаясь с дивана. Он бросает: — Я пойду. Никто не собирается останавливать его, лишь провожают взглядом. У Хенга вибрирует телефон, он не хочет поднять трубку. О нём в статьях была преимущественно правда, которая тщательно скрывалась годами. Но если бы еще пару лет назад для него это было бы ударом, сейчас — не имело никакого значения. Он поднимается и проходит к маленькому бару. Чтобы налить себе виски хотя бы в половину стакана, ему приходится вылить в него пять миниатюрных бутыльков. Чертов Дубай. Сомневаться в том, что стены покрыты мозаикой из настоящего камня, не приходилось. Как может быть иначе. Чжань бездумно блуждал по ней взглядом, вдыхая влажный воздух. Мрамор, оникс, яшма… Он застыл на этапе «прогревания всего тела» и отказался от мягкого предложения миловидного араба, перейти к спа процедурам. Традиционно посещение хамама включало в себя несколько этапов, но они Чжаня не интересовали. Как и тот взгляд, которым араб его одарил. Конечно же дело исключительно в особой благосклонности отеля, не иначе, так ведь? В тумане бани порой возникали мужские силуэты, откуда-то даже доносились характерные звуки. Во всех культурах, у всех народов, во все времена… подобные места имели определенную специфику. Чжань медленно моргает, проходится пальцами по шее, затем зарывается ими во влажные волосы, зачесывая назад. То, что происходит в таких местах, в них же и остаётся. Рассеивается моросью и не имеет никакого значения. В голове лениво ворочаются факты и домыслы, он знает, какое игровое поле разворачивается перед ним, словно бутон бумажного цветка. Их Чжаня учила складывать мама. Когда была в настроении. Сяо Чжань плох в оригами, потому как это происходило не часто. Но он любил складывать журавлей и китов, чтобы радовать бабушку. Он был отличным внуком. И хреновым сыном. Чжань не удивлен, когда видит перед собой Ван Ибо. Тот упер руки в бока, эта его манера, но выглядит скорее комично, чем грозно: завязал полотенце на бедрах не так уж крепко, хочется сдернуть. Но Сяо Чжань только хлопает рядом с собой по толстой плите. Ван Ибо не спешит садиться. Он хмурится, разглядывая Чжаня так, словно подозревает в чем-то или ищет признаки чего-то. — Ты выглядишь охренеть расслабленным, как для человека в двух шагах от тюрьмы. Сяо Чжань лениво вскидывает брови и снова молча хлопает по плите. Шлёп-шлёп. Ван Ибо наконец-то садится. По привычке разводит ноги, но останавливает себя. Хотя, Сяо Чжань сидит именно так. Как ещё. Ван Ибо прочищает горло и начинает неуверенно. Очень для себя нехарактерно. — Откуда… деньги… все эти деньги, гэ? То, что нашли… это всё? Сяо Чжань морщится. Деньги, да, снова деньги. Когда их слишком много — они всегда становятся проблемой. — Наследство. Дореволюционное наследство, которое я, по большей части, превратил в деньги. Можешь задать ещё два вопроса. Сяо Чжань даже ожидал, каких. Конечно же они касались денег и, наверное, того слушка, в котором Сяо Чжань владеет рядом клубов определенного характера. Как раз такого же, как и тот самый клуб, где Ван Ибо любит трахать воздух и заводить толпу. Да уж, случайности тоже становятся проблемой, если их в избытке. Пауза затягивается, Чжань даже поворачивает голову. Ван Ибо смотрит на него, и взгляд этот не понять. В нём нет ни любопытства, ни жалости. Ван Ибо спрашивает: — Как ты себя чувствуешь, Чжань-гэ? Сяо Чжань пожимает плечами. Ван Ибо спрашивает: — Что ты будешь делать? Вопросы исчерпаны. Вместо ответа Чжань наклоняется к нему ближе, чтобы мазнуть по губам, прежде чем встать. В хамам поддали пару, новые клубы ароматного пара заполнили всё пространство. На секунду Ван Ибо показалось, что Чжань исчез в этой густой белой вате, но та рассеялась так же стремительно, как и появилась. Сяо Чжань шел к выходу, не обернувшись. На следующий день они проводят фотосессию, и никто не говорит ни слова о том, что происходит. Сяо Чжань отрезает всё тем фактом, что Vogue от сотрудничества не отказывается. Продвинутая и драйвовая Маргарет, главный редактор журнала, как раз звонила ему из Сиднея и их ничто не пугает. «Vogue — это семья, Чжань-Чжань, и Vogue ты нужен». Это всё, что было важно услышать. Ещё через день Сяо Чжань вылетает из ОАЭ, но никто не знает, куда именно. Приземлиться в Китае означает тут же оказаться на скамье в зале суда, и каким бы ни был адвокат, итог игры ясен всем. Никого не интересует ни правда, ни сама история. Сяо Чжаня стирают из памяти медиа, все социальные сети заблокированы, остаются лишь сделанные им фотографии, ведь большую часть из них он подписывал псевдонимами на протяжении всей жизни. На счет каждого, кто был с ним в Дубае, поступает по 450 тысяч долларов. Сяо Чжань называет это подарком и компенсацией в смс-рассылке. Ван Ибо называет это «ебучим блядством, гэ», но сообщение так и остаётся не доставленным. Никто не знает, где Сяо Чжань сейчас. Чтобы действительно замести следы в 21 веке, нужно очень постараться. И у Сяо Чжаня получается.

[Фотоснимок на развороте номера Vogue China]:

Ювелирные украшения: Cartier колье, Bulgari кольца; Брюки: Balenciaga; Модель: Ли Хенг; «Конец игры» [Медные локоны мягко завиты волной, порыв ветра отводит их от лица. Мужчина будто бы защищается от чего-то, выставив перед собой руку. Сзади, неясным силуэтом, очерчены крылья, но если присмотреться — это всего лишь песок, поднятый легким вихрем. Колье лежит на молочной груди, белое золото перетекает в розовое, подвеска — уробoрос, глаза змеи — мелкие изумруды. Пальцы унизаны кольцами. Белое и розовое золото обнимают агаты и ониксы. Лицо мужчины разглядеть трудно, видно самое важное — глаза. В них, полных слез, отражается гнев и жажда мести]. Подпись автора, размашистым почерком поверх песка в левом верхнем углу, цветом графита: Так красота, рожденная во тьме, заявляет о себе и наполняется силой.