Любовь не платит по счетам

х х х

«Если бы я знал, когда видел тебя в последний раз, что это последний раз, я бы постарался запомнить твое лицо, твою походку, все, связанное с тобой. И, если бы я знал, когда в последний раз тебя целовал, что это — последний раз, я бы никогда не остановился».

Пару недель спустя

Пригород Шанхая 01:12 Дом смотрел на Хенга теплом света из окон. Дворники скрежетали по стеклу в такт серым мыслям. Тех становилось всё больше, разрастались плесенью в черепной коробке. Хенг старался не обращать на них внимания, но кого он обманывает, сидя здесь, вместо того, чтобы вытащить сумку из багажника и пробежаться трусцой до террасы. Он отдал за этот клочок земли, за каждую травинку на нём, за каждый куст и каждый кирпич — годы жизни. И не только. Он строил клетку для той, кто научила его парить. Потому что ей уже летать небезопасно. Ни в каком из смыслов. Хенг не хотел заходить туда, как бы трусливо и паршиво это ни было. Он тянется к бардачку, клац-клоц, вытянуть косметичку от Gucci, чтобы выудить оттуда блистер привычных таблеток. А ведь он почти что слез с них в Дубае. Безвкусные, белые и плоские, их можно разделить пополам, но те времена прошли — Хенг берет сразу две. Перекатывает во рту, вглядываясь в окна сквозь пелену дождя, наощупь пихает косметичку обратно. В спальне матери свет наконец-то гаснет. Постепенно темнота захватывает весь дом, кроме той части, где располагается кухня. Это значит, что Айла, сиделка родом из славного городка Макати, наконец-то может приготовить себе поздний ужин и включить сериал на планшете. Хенг размеренно выдыхает, пальцы сжимают руль, он закрывает глаза и считает от десяти к одному. Ему нужен любой повод, чтобы сбежать отсюда. Снять номер, как всегда. Позвонить Айле, убедиться, что базовые потребности матушки удовлетворены, заказать себе пару бутылок белого вина и напиться до отключки. Из грёз о «верном решении», Хенга выдергивает вибрация смартфона. Краткое «Batman» поверх фотографии, где он бессовестно счастлив, а Хань Фэй — пытается отгрызть его мочку уха. Зачем он поставил это на контакт? Зачем вообще захотел дурацкие фотографии? Какая глупость. Проходит около минуты, вызов вот-вот оборвётся, но Хенг все же смахивает его в сторону зеленой трубки, не вытаскивая телефон из холдера. Голос Хань Фэя льётся в динамики машины, обволакивает, словно отгораживая Хенга и от дома, и от дождя, добровольным пленником которого стал Шанхай этой ночью. — Ты дома? Хенг тихо хмыкает, барабанит по рулю кончиками пальцев, не отрывая взгляда от своих владений. Всего одно окно света, высокое и узкое, как и все остальные. Красная кладь кирпича. Черные вставки балок. Надежный форт, за которым — сад. Полный роз, что цветут дольше обычного. Хенг засадил его сортом «король Артур», и не прогадал. Всегда пышные, не такие колючие, насыщенные цветом, словно в каждом лепестке — по унции крови. Таблетки во рту дарят горечь, она вяжет язык. Хенг проходится им по дёснам, жмёт плечами. — Я под домом. Знал, что ты контрол-фрик. Хань Фэй пропускает мелкую шпильку мимо ушей. Хенг жадно вслушивается в чужой выдох. В Дубае сейчас где-то девять вечера. Наверняка господин Хань освободился от всех дел, а теперь драгоценные минуты его жизни тратятся на звонок. Стоит ли того? — Почему не заходишь? Я слышу как работают дворники. Хенг закусывает щеку изнутри, чтобы не съязвить снова. Хочется ударить по рулю, завести тачку и ехать обратно. Косые стрелы дождя будут стараться развернуть его, но Хенг лишь вдавит педаль, стремясь к сумасшедшим огням города, прочь и прочь от тьмы, что только сеется вокруг. — Хенг? — Она снова меня не вспомнит. Сказать об этом вслух оказалось проще, чем он думал. Хенг откидывается на спинку кресла, все еще удерживая руль. Ненавидит себя за то, что ляпнул. Его заранее тошнит от вопросов, что вот-вот начнутся. Хань Фэй молчит. Хенг думает клацнуть по красному кружочку. Всё равно у них ничего не выйдет, и он в принципе зря взял трубку. Красивые чувства нужно обрывать на взлёте, так они консервируются в вечности и будут греть холодными ночами. У Хенга нет сил, чтобы сделать это. Либо он стареет и это всё усталость, «сентиментальщина»… либо, что намного страшнее, этот раз отличается от всех предыдущих. По правде, Хенг знает верный вариант ответа на это либо/либо. И от этого только хуже. Хань Фэй не задаёт ни одного вопроса. Его голос спокойный и мягкий, Хенг хотел бы, чтобы тот говорил с ним дольше. Тогда можно было бы и дольше сидеть в машине. Но Хань Фэй вовсе не милосерден. — Важно не это. Важно только то, что помнишь ты. Скинь адрес. Я узнаю в любом случае. Зайди в дом. Уже поздно. Хенг чуть хмурится. Он уточняет тише: — Зачем тебе мой адрес? — Присылать цветы. Хань Фэй сбрасывает раньше, чем Хенг вообще осознает смысл сказанного. Присылать цветы? Серьезно? Он качает головой, фырчит, не веря. Странные шутки не менее странного господина Хань Фэя. На часах уже ближе к двум. Важно только то, что помнишь ты. Хенг ещё раз проходится языком по дёснам, этот гадкий привкус можно смыть только чем-то вроде гранатового сока. Тот всегда есть в холодильнике, ведь матушка не может начать и дня без стаканчика кисло-сладкой кровавой жижи. Хенг выдыхает «только то, что помню я». Дворники перестают скрежетать. Хлопок дверцы, хлопок багажника. Шорох листвы шепчется с порывом ветра, дождь усиливается. Хенг перекидывает сумку через плечо, накидывает капюшон толстовки. В пальцах звенит связка ключей и карточек. Он добегает до террасы, решив, что поставит машину в гараж уже утром. Сейчас он может только заглянуть к Айле на кухню, выдержать порцию искренних объятий, короткий допрос и попытку впихнуть ему часть ужина. Затем подняться к себе и не думать о северной части дома. Там, под утяжелённым одеялом, спит женщина, которую он не знает. Но это не так страшно, как то, что она совсем не знает его. Запах роз, густой и давящий, пробивается сквозь влагу и терпкий дух сырой земли. Хенг всегда может отличить его, и стоит ночи пройти, он заново к нему привыкнет. х х х Лоян, провинция Хэнань, Китай 04:03 Тинмао обещает себе, что это последний раз, когда она проигрывает своей гордости. Конечно, она сама не верит, что та у неё есть в контексте Ван Ибо, но крохи остаться должны были? Этот парень шутя топтал её чувства не первый год. Очередная попытка должна стать последней. Тинмао никогда не была дурочкой, только вот весь её острый интеллект откровенно тупел, стоило увидеть улыбку или вдохнуть поглубже, когда тот самый Ван Ибо обнимал её при встрече. Такая малость, а мозги сразу в кисель. Да, тот самый Ван Ибо. С разбитым коленом, порванным воротником рубашки, затоптанным красным галстуком, на который еще и из носа успело капнуть пару раз. Её, первоклашку, обижали девочки-дылды из соседнего двора. Ван Ибо назвал их страусихами, ринулся в бой, и скорее напугал тех девочек больше, чем покалечил. Он был как бешеный пёс, и чёрт его знает, чем бы всё закончилось, если бы дылда-заводила всё же не решила дать деру. А затем Ван Ибо повел малышку Тинмао к себе домой. Молча тащил за руку весь квартал, шмыгая кровавыми соплями. Там он получил оплеуху от матери и заткнутый ватой нос, а Тинмао — кружку с ярко-оранжевой жижей и печенье. С тех пор это её любимое сочетание. Апельсиновый сок, разбавленный водой, и самые обычные сливочные печенюшки. Крошатся в пальцах. Да, Ван Ибо отшивал её, но не так жестоко, как других, он воспринимал всё шуткой. Да, за столько лет дружбы уже давно можно было всё понять, и бывали целые периоды, когда девушка осознавала, что то, что у них есть, не стоит марать её бреднями, которые всё никак не сдохнут с течением времени. Но сейчас, когда она в двух шагах перед огромным скачком в жизни… Тинмао решает, что стоит действовать напрямик, и если уж быть отшитой в сотый раз, то жестко. Без намёка на надежду. Тинмао закрывает дверь на три оборота допотопного ключа, затем вводит код и проверяет сигнализацию: гипнотизирует красный огонек над дверью достаточно долго, чтобы убедиться в её исправности. Сегодня будний день, клуб закрывается пораньше, а она, как главный администратор, торчала с пересчетом кассы ещё целый час. Слишком много иностранцев, любящих впихивать купюры куда ни попадя. И что с ними делать, а? Вечно геморрой с этими никому ненужными евро и долларами… Тинмао поправляет лямку сумки, по привычке ерошит отросшую челку и сует руки в карманы куртки. Она просто пройдет мимо мастерской, и если Ван Ибо уже проснулся или наоборот, все ещё не ложился, а возится со своими тачками, она ему скажет. Просто скажет прямо. Где-то в глубине души она надеется, что Ван Ибо крепко спит, чтобы она подумала «в следующий раз» и отложила эту идею до «приступа достаточной храбрости» вновь. Но Ван Ибо не спал. Ван Ибо бухал. Язык кажется Ван Ибо бесполезной хренью. И тот, что во рту, и тот, который средство общения. Способ, вернее сказать — способ? А, к чёрту. Ибо кивает сам себе, разлегшись на раскладном стуле. Тому бы уже треснуть к ебеня матери, но конструкция держится. И Ван Ибо тоже. Держится. На таких же соплях, что и кипенно-белая простыня, которую он натянул на стену, чтобы проектор отбрасывал картинку не на грязный кирпич. Так там ничего не угадать. Хотя, Ван Ибо, как оказалось, достаточно насмотрелся, чтобы вспоминать лицо одного ублюдка в мельчайших подробностях. Родинка под губой, две на щеке, ещё одна под ухом, а если целовать у загривка — ещё одна, совсем маленькая. И на мочке уха, да. На мочке уха еще одна. Ван Ибо может поклясться — пять минут назад ему свело руку от желания обнять Сяо Чжаня. И как это можно облечь в язык? Скучаю? Ненавижу? Потому что обняв, он вряд ли бы отказался от возможности задушить к херам. Нельзя так делать. Что это было вообще? Ван Ибо все ещё помнит, как пахнет пустыня сквозь волосы Чжань-гэ. Он бы многое отдал, чтобы вдохнуть тот воздух ещё раз. Пряный и неожиданно прохладный, в нём вкус ночи и вкус обещания… которое никто в действительности никому не давал. Ван Ибо просто кретин. Так и запишите. Ноутбук на полу всего в паре сантиметров от пятна машинного масла. Ибо это не заботит. Видео идёт по четвертому кругу. За стенами мастерской, в совершенно другой прохладе просыпающегося Лояна, восходит солнце. Здесь, на обычной простыни, Сяо Чжань улыбается на фоне заката. Не один маэстро грешил камерой. Если бы Ван Ибо знал, брал бы телефон с таким намереньем в руки куда чаще. Или нет. Если бы он знал — взял бы Сяо Чжаня за шкирку, впечатал в стену, вмазался в его рот, стирая самодовольную ухмылку, сжирая всё вот это хрен-пойми-что-ебаный-ты-мудак, затем развернул к себе спиной, сплюнул на пальцы… — Привет? Бо-гэ? Ты тут? Стекло горлышка только коснулось кромки зубов. Неприятно, но не больно. Ибо ставит бутылку на бетон, аккурат рядом с лэптопом. Наклоняется назад, щурится, пытаясь понять, кого это принесло с рассветом. Ши Тинмао радостно улыбается, направляясь к нему. Растрепанная челка, драные джинсы, сумка через плечо и извечная зажигалка в пальцах, хоть Тинмао не курит. Щёлк-щёлк. Она просто всегда готова дать всем подкурить. Ван Ибо криво улыбается и даже не думает сделать что-то с тем фактом, что проектор показывает зацикленное видео, где мужчина пытается отпихнуть от себя камеру, смеется, и говорит что-то… звука нет. Но Ван Ибо знает, что тот говорит. Читает по губам из раза в раз. Улыбка Тинмао тает, она равняется со стулом и смотрит на видео, хмурясь в непонимании. Ван Ибо никак это не объясняет, просто прикладывается к бутылке опять. — Ты… ни разу не заходил, как вернулся из Дубая… всё в порядке? Ван Ибо утвердительно мычит. Лучше не бывает. Тинмао поправляет сумку на плече, это нервный жест. Зажигалка щелкает в пальцах опять. Она набирается храбрости, но момент явно не удачный. Она переводит взгляд на Ван Ибо, тот не смотрит в ответ. Тинмао говорит тише: — Кто это? Ван Ибо снова молчит, просто пожимает плечами. Девушка вновь смотрит на импровизированный экран. Человек на видео закрыл глаза, подставляя лицо под лучи солнца. Он знает, что его снимают, прекрасно знает. А ещё он знает, как при этом выглядит. Ши Тинмао думает, что лучше бы это было порнушкой. Ван Ибо. В четыре утра. Пьет пиво, пялится на несправедливо красивого мужика, и молчит с этой своей ухмылкой, которую хочется стереть каждый раз, когда Тинмао её видит. Потому что так Ван Ибо всегда пытается от неё что-то скрыть. Или того хуже — скрыть от себя. Тинмао бросает сумку у стола, заваленного инструментами и грязными тряпками. На нём же стоит еще четыре бутылки и пара жестянок пива. Тинмао выбирает последнее, подтягивает пластмассовый табурет ближе к Ван Ибо и садится. Девушка вскрывает банку с характерным шипением, сначала втягивает в себя пенку, а затем делает хороший, мощный глоток. Выдохнув, она бросает: — Рассказывай, Бо-гэ. Ван Ибо все ещё молчит, допивая своё пойло. Тянется к заранее подготовленной бутылочке слева от себя. Видео начинается заново. Ван Ибо прочищает горло пару раз, ведёт плечом и спокойно произносит: — Я в полной жопе, Тинь-Тинь. Пауза. Тинмао делает ещё глоток. Едва различимый, хриплый шепот, который разбивает то, что осталось на месте её сердца: — Что мне делать… чтобы… снимать его так каждый день? Ши Тинмао зря взяла со стола всего одну банку. Она снова делает глоток пива, весьма внушительный, до дна осталось всего ничего. Да уж, до полного днища осталось всего ничего, и правда. Девушка медленно вскидывает руку, тянется и касается плеча друга, сжимая его. Мужчина на видео улыбается, затем закатывает глаза и довольно смешно злится. Ши Тинмао ненавидит его, но больше всего ненавидит себя. х х х Германия, Берлин 22:10 Китайцам сложно выговорить «Ульрих». Но чем пьянее становился Сяо Чжань, тем легче это «Ульрих» срывалось с его уст. Сказать корректно «Сяо Чжань» сам Ульрих даже не пытался. Его всегда устраивало «Шон», как и то, что в ответ его называли коротко и по фамилии — Махт. Но пьяный Сяо Чжань всегда открывался с другой стороны. Более мягкой, даже нежной и вместе с тем безобразной. Но какого немца отпугнет слюна и отрыжка давнего друга? А ещё Сяо Чжаня всегда прорывало либо на философию, либо на политику. Или всё вместе. — Китаю… Китаю повезло, Ульрихи-шии… что Дэн! Дэн Сяопин не стал мстить Мао! Ульрих кивает, подтягивая к себе пинту друга, стараясь провернуть это максимально незаметно. В его пинте всего на два глотка, а Сяо Чжань заказал новую минуту назад. В это тело больше не стоило вливать тёмное и крафтовое, только воду. Возможно святую. Сяо Чжань бесился не на шутку и повод был, бесспорно, но совсем скоро черта будет стёрта, а это плохо. В такой ситуации нужна трезвая, холодная и расчётливая голова. Ульрих поддакивает, хоть Чжань в этом мало нуждается: — Сяопин поступил очень мудро, это верно… Операция по обмену пинтами прошла успешно. Сяо Чжань выпрямляется. Нижняя губа блестит от слюны, взгляд расфокусирован, он тычет пальцем куда-то в потолок. Ульрих прищуривается, пытаясь разобрать его говор сквозь воронку шума паба. Сам он тоже отнюдь не трезв. Стоит зацепиться слухом за гогот соседнего столика, или спор американцев где-то совсем рядом, или, не дай боже, поймать мелодию, что заунывно ведётся гитарой со сцены — всё. Ульрих не поймет нихрена. — Следующее поколение… следующее поколение власти… они все раскроют. Вот и всё. И песенка будет спета, Ульри-ши…я так люблю… знаешь, так люблю Чунцин… ты бывал в Чунцине, Ульр-ши?.. Ты просто обязан… обязан попробовать… наши пышки! Наши… свинину, острая. Так ты был в Чунцине? Только Пекин? Махт отрицательно мотает головой на «…Чунцине?», кивает на «только Пекин» и решается допить всё пиво разом. В конце концов, немец за этим столом именно он, так что всё это на его совести. План понемногу выстраивается в голове: допить, вызвать такси, отвезти пьяного дружка в отель, проследить, чтобы тот не блеванул и лег на бок, а утром позвонить и удостовериться, что тот жив и страдает похмельем. Где-то под конец этой мыслительной карты, Сяо Чжань резко подается вперед. Щеки раскраснелись, и если в начале это было от жары, то сейчас этот пунцовый оттенок — последствие минимум литр пива в организме. Сяо Чжань нащупал руку Ульриха и крепко сжал, проникновенно заглядывая в глаза, пугающе просто переходя на немецкий: — Мальчик совсем не умеет тратить деньги, Махт. Меня это убивает. Шестеренки в мозгу адвоката начинают свой ход, пробираясь сквозь муть алкоголя и ритм басов из усилителей. Мальчик? Махт лично распределил ежемесячные выплаты из фонда Сяо Чжаня. По 450 тысяч долларов в первый раз, а затем по 30 каждый месяц. Госпожа Пак Сюин взяла первый взнос и отказалась от последующих — подергала собственные ниточки, напомнила, что она родом из Сеула и паспорт её не имеет никакого отношения к КНР, отмылась и укатила на Чеджу, восстанавливаться и ждать, когда всё утихнет. Алистер Ченг — взносы молчаливо одобрил, но не потому что в них нуждается, просто знает, что иначе совесть Сяо Чжаня его же и сожрёт. Это официальная версия. Махт же подозревал нехилый игорный долг Алистера, так что есть ли у того выбор? Близняшки и Сяо Бай — их особо не задело, но имена в слухах светились постоянно, контракты улетели в трубу, так что первый взнос поможет продержаться долгое время, если распределить разумно и не высовываться, а просто выплачивать кредиты и вкусно есть. Выплаты каждый месяц не одобрили, попросили передать, что все в порядке. Сати отказался от всего и никак не прокомментировал свое решение. Ли Хенг… это отдельная история, конечно же денег он не брал, Махт даже и не пытался их перечислить. И… ах да. Мальчик. Ульрих старается выговорить максимально верно: — Ван Ибо? Сяо Чжань замирает на пару секунд, все ещё сжимая чужие пальцы. Ещё немного и станет больно. Ульрих решает, что ему показалось — глаза Чжаня красные из-за выпитого, плюс его обычная аллергия или что-то с линзами. Тиски наконец-то разжимаются, Чжань тянет горловину черной водолазки, отводит взгляд, затем натягивает рукава на кисти, дальше, до костяшек. Махт думает, что сейчас Сяо Чжань перед ним практически ментально голый. Эта фигура — обнять себя руками, склонить голову чуть в бок, смотря куда-то в пол. Он пожимает плечами и та чувственность, которая заставляет млеть большую часть людей, способных её если не понять, то ощутить, в данный момент видна так четко, что даже неуютно. Будто бы неприкрытая Венера показалась из-за пены, а видеть ты этого уж точно не должен был. Поймите правильно. Сяо Чжань способен на тупые шутки, отлично стреляет в тире, может вмазать, если нет других способов решения проблемы. Махт знает этого человека слишком долго, чтобы наивно полагать, что перед ним не хитрый и зубастый лис. Другой бы просто не выжил в тех обстоятельствах и всём дерьме, которое лишь закалило его. Но в те моменты, когда он такой, фонит тотальной усталостью и беззащитностью, ты наконец-то осознаешь, что за множеством масок скрывается просто человек. Вот и всё. Ульрих моргает пару раз, сбивая наваждение. Надо собирать свои потроха и вытаскивать их на воздух. Махт подается ближе, щурясь с непониманием: — Как ты понял, что он не тратит деньги? Сяо Чжань поджимает губы. Смотрит на пустые бокалы, лицо становится капризным, будто бы ему лет пять и пора топать ножкой. Он подумывает подозвать официанта, но обрывает собственный жест и просто машет рукой. Сфокусироваться на Махте сложно, но возможно. Чжань снова выдыхает на немецком, шипя сильнее, чем необходимо, а каждое «р» даже не пытаясь сделать верным, оставляя звучание родного языка: — Звонил… как клиент в мастерскую. Всё там же, всё те же. Из клуба ушел. Поспрашивал… навёл… справки. Ничего не делает. Я думал… понимаешь. Это ведь деньги, да? Купить харлей. Открыть своё дело. У него ведь есть…стремление. Мечта. Я думал… да, в разрезе… там… крупного старта, это не так много, но если бы я увидел… и он начал… но… Ульрих ждёт еще минуту и все же тормозит Сяо Чжаня кратким и властным «Шон». Сяо Чжань благополучно затыкается и откидывается на спинку стула с шумным выдохом. Глаза изучают потолок. Было бы хорошо запретить себе слышать, но это невозможно. Потому что Махт говорит: — Ты же не рассчитывал, что можешь его купить? Чжань зажевывает щеки изнутри с обеих сторон. В юности он иногда так делал для фото, таким образом ненавистные хомячьи щеки «втягивались». Сейчас в таком нет нужды, но привычка иногда проклевывалась. Чжань снова подается вперед, пытаясь скрыть правду за усмешкой. Язык обводит пересохшие губы, голова чуть спорит с координацией, Чжаню кажется, будто бы он немного раскачивается из стороны в сторону, хоть это и не так. Он пытается размять шею, затем смотрит на Махта так прицельно, будто бы в крови нулевое промилле. — Научи его обходиться с суммами. Иначе скоро у него спросят, что происходит. Лучше не держать крупную сумму на счету, деньги нужно тратить, ты знаешь это куда лучше, чем я, верно? Мне нужно… чтобы ты надоумил его. Ульрих вскидывает белесые брови, пытаясь постичь истинное намерение. Он выговаривает куда медленнее, чтобы они оба точно поняли друг друга: — Ты хочешь… чтобы я полетел в Китай… учить мальца финансовой грамотности? Может, хотя бы по скайпу? Ах да, в Китае нет скайпа. Последняя пинта была очень лишней, Шон… Сяо Чжань выдаёт пародию на свою искреннюю улыбку, заменяя ту легким оскалом: — Махт. Я всё оплачу. Просто сделай это. Мне нужно, чтобы его не трогали. Вообще. Никто. Я… втянул его в это, но… ты не понимаешь, что такое слух подобного рода в Китае. Ульрих молчит, пока Чжань решает занять свои руки — берет салфетку и принимается методично её кромсать. У гитариста наконец-то отобрали инструмент, Махт переводит взгляд на потухшую сцену, затем снова на друга. — В свою первую выставку в Трире… перед студентами… ты сказал, что им будет трудно действительно понять контекст того, что ты снимаешь… будучи «Шоном Умбэко», да. Косил под… недояпонца. Говнюк. И что? Вся аудитория была в слезах. Ты часто кидаешь фразу о том, что кто-то не поймет. Они, я. Этот Ван Ибо. Может, понимание переоценено, Шон? Возможно важнее, что люди чувствуют тебя, даже если слова кажутся тебе неверными? Чжань расправляется с салфеткой окончательно и резко вскидывает голову. Махт осознанно зашёл в эти туманные дебри, тронул дракона за хвост, пользуясь благосклонностью. Адвокат кивает и со вздохом говорит «хорошо». Китай так Китай. Чжань шепчет «Ulrich… danke», впервые за вечер произнеся имя Махта идеально, словно все попытки до этого были лишь неудачной шуткой.