Любовь не платит по счетам

х х х

— Пошли, посмотришь, как я жил до знакомства с тобой. — Ты жил до знакомства со мной?

Пригород Шанхая Хенг никогда не спрашивал, откуда мать знает, как играть в маджонг. Мягкий перестук костей по бархату столика, сигаретный дым и вечное желание прокашляться, красочные символы, значения которых он понимал скорее интуитивно, — всё это было лейтмотивом его детства. Приглушенные разговоры взрослых с мелкими всплесками смеха мамы. Звук вспыхивал и практически тут же тонул в басовитом рокоте. Именно так она всегда смеялась, когда смешно не было совсем. Лили. Сатиновые платья пастельных тонов, дорогие подарки, спрятанные под кроватью и в бачке унитаза; порезанное соседками белье, попытка плеснуть кипятком на бедра, крики, слёзы, ледяные ночи на полу в коридоре у бабушки; наказания за то, что был слишком громким, пока мама занята с важным товарищем важными делами, пресные баоцзы с мерзко соленой креветочной пастой, долгие, темные вечера в тесной комнатке, когда она пальцами расчесывала его волосы и называла «мой красивый бельчонок», шептала на ухо, как они уедут далеко-далеко и всё будет хорошо. Её называли поздней роженицей и шлюхой. Хенг называл её мамой. Партия обязывала обращаться «товарищ». А мужчины всегда называли Лили. Прекрасная Лили. Хенг смотрит на красный лак ногтей матери, пока та тянется за очередной костью. Всего их сто тридцать шесть. Маджонг игра несложная, скорее медитативная и даже скучная. Она создана для беседы, как еще один способ убить время жизни. Хенгу нравилось думать о маджонге, как о прабабке покера, только без блефа и торгов. Если бы маджонг был человеком, то он определенно был бы Ли Линг. Тот же взгляд слегка прищуренных глаз, которые она до сих пор подкрашивает росчерком подводки, словно чернилами, но никогда не трогает ресницы. Лицо, не выражающее ровным счетом ничего, четкий абрис губ в тон к ногтям. Едва подрагивающие крылья заостренного носа, когда кость выпадает с желанным символом на ней. Хенг безучастно вспоминает, что в маджонг не только играли — кости использовались и для гаданий. Ему часто выпадала удачливая судьба. Возможно, так и есть, а он не ценит? Какими бы мрачными ни были времена, и какие бы испытания ни даровала ему судьба, Хенг всегда выплывал. В конце концов, лишь это и важно. Ли Линг укутана в темно-зеленый атлас халата, на её ногах толстые носки (подарок Айлы — ручная вязка, тот же оттенок, что и халат, созданы, чтобы прогревать вздувшиеся старческие вены), коса всё такая же тугая, только проседи в ней больше, чем дёгтя волос. И вопреки всем запретам, она, как и маджонг, до сих пор жива и все, кто надо, помнят о ней. Не только Хенгу в этом доме шлют цветы. Он тянется за костью. Выпадает красный дракон. — Вам необычайно везёт. У матери хриплый голос. Она поглядывает на него с умеренным интересом, держится холодно. Верно, они ведь едва знакомы. С точки зрения её болезни, липкой паутиной окутавшей мозг. Чем сильнее стараешься от неё избавиться, тем глубже та просачивается, забирая крохи того человека, которого он любит. Дрянь. Хенг хотел бы улыбнуться, но выходит кривая усмешка. Да, ему сказочно везёт по жизни. Сонливость после химического сна никак не пройдет. Хенг отпивает немного гранатового сока и отводит взгляд от женщины, без спросу подарившей ему жизнь. Это почти что прямая цитата каждой из ссор, что случались у них с завидным постоянством, когда Ли Линг была ещё при памяти. С чего бы те не начинались, заканчивалось всё одинаково — мать ударялась в слёзы и просила прощения за то, что вообще его родила. Хенгу казалось, что под этими дурными словами скрывалась не менее дурная история. Сдирать корку со старой раны не хотелось, но та явно мокла в Ли Линг. Она всё чаще бросала странные фразы, адресованные вовсе не ему, и Хенг боялся случайно наткнуться на режущий нож воспоминания, которое не в силах будет разделить. Он и так узнал за последние годы слишком много. Всё же, между родителем и ребенком должны быть некоторые тайны, которые лучше никогда не раскрывать, даже если ребенок уже давно вырос. — Играть в маджонг лишь вдвоем… глупость, не находите? Хенг поддерживает чужое безумие. Оно вовсе не яркое, наоборот. Тусклое и дезориентированное. Таким бывает взгляд Ли Линг ближе к вечеру, порой она думает, что сидит в своей квартирке в Чунцине. В ожидании некоего мистера Фэна. Зовёт Хенга, но не узнает его, говорит ему, чтобы ей «срочно привели сына». Заново проживает один из самых страшных дней своей жизни. Как по часам. Сын никак не может прийти, потому что он уже перед ней. Тогда начинается истерика. Она убеждена, что Хенга забрали и это её вина. Хенга действительно забрали и это была её вина. Но это, как и многое другое, Хенг давно простил. Надо было об этом сказать, пока Ли Линг ещё была в состоянии это запомнить и понять. Очередная упущенная возможность. Ли Линг наклоняется над столом, словно в поисках чего-то, но на винном бархате лишь кости. Бамбук, дракон, восток, запад. Она отклоняется обратно на спинку резного стула, легонько стучит по краю стола, изображая процесс глубокой мысли — на деле она явно удивлена, что не увидела на столе то, что ожидала, и старается это скрыть. Взгляд фокусируется на Хенге, голос звучит глуше и мягче, уже не так хрипло: — В жизни много глупостей, эта — безобидная. Вы часто совершаете глупости? В этот раз улыбка действительно трогает губы Хенга, он выкладывает открытый конг перед собой. Подушечка большого пальца поглаживает закругленный край кости. Символ «юг». Хенг поднимает взгляд на мать, та все ещё ожидает ответа и взгляд её слегка потеплел. Или ему только кажется. В любом случае это тепло предназначено не ему, какая разница? — Чаще, чем хотелось бы. А вы? Ли Линг воспринимает ответный вопрос как возможность проявить кокетство и ухмыляется, тянется за пустым мундштуком, возможно, именно его она и искала в середине стола, тогда как тонкая трубка из вереска покоилась у самого края. Врач запретил Ли Линг курить, но это не мешает ей воображать обратное. Она берет мундштук, чтобы затянуться воздухом в ожидании дыма, которого никогда не будет. — Я совершила так много глупостей, но… они почти все были безобидными. Таких должно быть побольше. А вот таких, о которых жалеешь… быть не должно. Ли Линг озадаченно рассматривает свой мундштук. Хенг наблюдает за ней с легкой опаской — иногда, когда мама пыталась намеренно что-то вспомнить или понять, у неё случались срывы от перенапряжения. Но в этот раз все обходится малой кровью — она лишь откладывает пустой мундштук, снова смотрит на гостя, имя которого не может вспомнить, улыбается с наигранной невозмутимостью. Хенг зеркалит улыбку в ответ и опускает взгляд. Стук костей по бархату стола, и никто не смеётся. Только тикают часы. Тяжелые, медные часы в виде Бисе, с круглым циферблатом на месте брюха. Тик-так. Он мог бы спросить, о чем она жалеет, но не хочет знать ответ. Так что молчит. Маджонг тянется всё утро, норовит усыпить, скоро наступит время обеда и можно будет выдохнуть. Ли Хенг говорит себе, что задержится тут всего на неделю. Это его лимит, достаточный, чтобы погасить кислоту совести, которая любит разъедать сердце. Хенг глубоко вздыхает, собирая очередную комбинацию. В нос тут же льется аромат, восковой и фруктовый, насыщенный зеленью. Так пахнут нарциссы — вся комната уставлена ими. Белоснежные цветочные звезды с золотом плавленого солнца внутри. Сначала Хенг подумал, что так Фэй намекает на его самовлюбленность. Пока не открыл сообщение, полученное синхронно со звонком курьера в дверь. «Аравийцы считают, что цветок нарцисса является афродизиаком. Но вместе с тем он олицетворяет искренность и учтивость. И как бы это перевести с языка цветов?» У Ли Хенга есть парочка вариантов, но пока только в пошлых тонах. Он сказал себе, что ответит Хань Фэю, когда перестанет думать о нем в контексте секса, только есть подозрение, что ждать тогда придется долго. Мать издает короткий смешок, Хенг резко вскидывает голову, не зная, чего ожидать. Ли Линг выкладывает перед ним идеальный маджонг и подмигивает. Хенг цокает языком и чувствует облегчение, которого устал стыдиться. Новое входящее сообщение. От: Ли Хенг «Не знаю, чего ты добивался, заставляя меня дышать твоим «афродизиаком» (серьезно, нарциссы заняли две комнаты, ты случайно добавил лишний нолик в заказе?), но я думаю о тебе постоянно, и даже тогда, когда это совсем неуместно. Как сказать на языке цветов «хочу тебя, всего тебя, во всех смыслах тебя, но мне страшно, и я не понимаю, что мне делать?». Я устал, Хань-гэгэ. Приедь? Адрес ты, очевидно, знаешь прекрасно. А матушка посчитает тебя старым знакомым или кем-то ещё. Удобно, согласись? Я бы прислал тебе розы из своего сада. Они больше похожи на пионы. Если бы знал куда». х х х Лоян, провинция Хэнань Никто и никогда не планирует запой, только если речь не идёт о каком-то патологическом контрол-фрике. Истинный запой образуется сам собой, когда ты пьешь, потому что пил, и не просыхаешь, ведь сил пережить все прелести похмелья и вкусить краски реальности у тебя тупо нет. Всё это понятно, проходили и плавали. До этого момента в жизни Ульрих свято верил, что их студенческие годы и в особенности похмельную неделю после Oktoberfest мало что может переплюнуть. Но оказалось, достаточно нескольких китайцев. Такси выплевывает его у домишки на пару квартир, типичном для этого района, только с пристройкой в виде автомастерской, о чем свидетельствует вывеска кислотно зеленого цвета и почему-то цифра восемьдесят пять. Ульрих мысленно делает пометку: деньги можно вложить в мастерскую, и это даже не предложение, а факт. Эта несчастная вывеска совсем скоро обвалится, что говорить об остальном? Он рискует заглянуть внутрь, прикидываясь типичным лаоваем. Жестким взглядом его встречает женщина средних лет — скудный хвостик, завязанный «бархатистой» резинкой, фартук поверх домашней одежды в виде футболки и лосин, резиновые тапочки кричаще оранжевого цвета, крепкая самодельная швабра в сильных руках, которой она сгребает жестянки из-под пива в кучу. На английский, конечно, она переходить даже не собирается, хоть по Ульриху прекрасно видно — он не житель трущоб Лояна. Адвокат (и бухгалтер на полставки, как оказывается) прочищает горло и выдает свой лучший академический китайский, на какой только способен, растекаясь мыслью по древу, включая всяческие вежливые обороты и правильное звучание тонов. Обычно на китайцев это производит неизгладимое и положительное впечатление, но эта женщина — крепкий орешек. Она выслушала его молча, с каменным лицом, словно тем самым, которое высечено в толще горы Линъюньшань. Ульрих видел картинки, изумительно и тревожно одновременно. Женщина дарит ему лишь одно слово. «Наверх». И тут же продолжает прерванное занятие. Махт вежливо улыбается, зачем-то даже кланяется, мысленно в пятый раз проклиная Сяо Чжаня за это чудное утро в Лояне, и старается просочиться до лестницы максимально тихо и незаметно. Аура, что расходится от этой китаянки, может удушить, если вдохнуть воздух к ней поближе, Ульрих чувствует это нутром. Лестница, что ведет из мастерской сразу же в кабинет-спальню-свинарник хозяина «заведения», хлипкая, вырубленная из дерева собственным трудом, и не подразумевает перил. Ульрих Махт в шестой раз упоминает Сяо Чжаня не злым, тихим словом, взбираясь и вползая в комнату в самом нелепом виде, какой только можно вообразить. Но кого это заботит? Бездыханные полуголые тела ужратых китайцев? Вряд ли. Ульрих отряхивает свое серое пальто, сканируя взглядом картину вокруг. Большинство парней лежит задницей кверху, что усложняет задачу в понимании, кто же из них тот самый Ван Ибо. Ульрих морщится — жопка одного из товарищей лишена трусов, и на его ягодицах (местами с темными прыщиками) красуется рисунок мошонки и члена черным маркером. Начало этот пенис берёт на правой ягодице, а вот его семяизвержение занимает всю левую. Судя по половине лица, что видна, это, слава богам, не Ван Ибо. Ульрих переступает через несчастного, подбирается к другому — тот в семейках, кутается в кусок… шторы и сопит. Главное, на самом-то деле, что все вокруг посапывают и похрапывают, это уже плюс. Нужный Ульриху китаец явно живой, ну не праздник ли? Махт хмурится и достает смартфон из внутреннего кармана пальто, листает диалог с Сяо Чжанем, выцепливая нужное фото. Это селфи, поразительно счастливое и беззаботное, Ван Ибо на нем смущен, смотрит не в камеру, а на господина Сяо. Ещё бы. У Ульриха не самая хорошая память на лица, так что он продолжает свою экспедицию, поворачивая к себе похрапывающие мордахи пацанов, сравнивая их с изображением. Так могло бы продолжаться ещё долго, парней здесь штук десять, не меньше. На четвертом «теле», Ульрих слышит голос откуда-то из темного угла: — Ты что за извращенец? У меня ес-ик-ть пушка. Махт очень сомневается, что у говорившего есть пушка, но на всякий случай сует телефон в карман брюк и плавно вскидывает руки, поворачиваясь на голос. Ван Ибо целится в него из сломанной трубки телескопа, но явно преисполнен готовности, если что, дать ею же по лбу врага. Ульрих решается на легкую улыбку: — Господин Ван? Меня зовут Ульрих Махт, можно просто Махт. Я от господина Сяо. Не против позавтракать? Я плачу. Ван Ибо сложно загрузить всю информацию разом. Спустя томительную минуту, мозг приходит к двум выводам: этот мужик знает Чжань-гэ и этот мужик бесплатно его накормит. Дело не в том, что Ван Ибо себе завтракать позволить не может, пф, ещё чего. Просто халявное всегда вкуснее, разве не так? А желудок с бодуна хочет чего-то жареного, густого, мясного и, желательно, запить шипучкой. Ван Ибо везёт с метаболизмом в этом деле, что удивительно, ведь в «мирное время» — его желудок чувствительнее некуда. «Пушка» все еще нацелена на лаовая, тот всё также держит ладони раскрытыми выше головы. Ван Ибо медленно кивает. Одно из тел на полу издает душераздирающий храп, Ибо морщится, целясь «оружием» в дружка, попадает трубкой прямиком ему на поясницу и встает. Голый. Ульрих Махт чуть прищуривается, склонив голову, а затем отворачивается, вспоминая о вежливости. Заминка — это от шока. — Хотите пошутить про большой член, господин Махт? — Ни в коем случае. — И тут не было оргии, эти все не…ну…во-первых, не в моем вкусе. Во-вторых — вздыхают по сиськам и женским плоским задницам… ладно, не у всех они плоские, мне похер вообще…господин Махт, вы рядом с комодом, бросьте в меня бельем? Третий ящик. Ульрих согласно мычит, мысленно уже в седьмой раз посылая Сяо Чжаню лучи добра и любви. Дернув на себя указанный ящик, он берет первые трусы, что попались под пальцы и кидает в сторону голоса Ван Ибо. Судя по победному пыхтению, операция прошла удачно. — Теперь первый ящик, господин Махт. Там футболки и где-то сбоку… вот да, штанцы. Спасибо, господин Махт. Не наступите на Исина, он у нас особо ранимый. Во всех смыслах. На последней фразе голос становится ближе и Ульрих рискует повернуть голову. Ван Ибо зачесывает волосы назад пятерней, оглядывая бардак и «тихий, сопящий ужас» вокруг. Морщится, будучи явно не в восторге, затем пожимает плечами и, без носков, «втыкается» в джорданы у двери. — Пойдем, вы обещали мне завтрак. Пока я не вспылил и не стал спрашивать, что вас связывает с Чжань-гэ и что вы тут забыли. Надо вернуть деньги? Он передает пламенный привет? Думает, что у меня есть на него компромат? Ван Ибо бодро спускается по скрипучей лестнице, не нуждаясь в ответе на этот каскад вопросов, сует руки в карманы черных джоггеров. Ульрих же предпочитает «позлти по стеночке» и молиться священномученику Вонифатию, как учила бабуля. На последней ступеньке Ван Ибо делает «тшш», указывая глазами на ту самую женщину. Ульриха подмывает спросить — это его мать? Но внешне они вовсе не похожи. На цыпочках, стараясь особо не дышать, они выбираются из мастерской под звуки скрежета жестяных и стеклянных бутылок по полу, ворчание и шепот китайского мата. Наваристый суп с бобами, щедрыми кусками жареной свинины, арахисом и грибами, увенчанный ложкой картофельного пюре. Вопреки удушающему чувству тошноты, Ван Ибо глубоко вдыхает аромат любимого «похмельного супчика» и кивает на аналогичную порцию Ульриха, заливая собственную темным уксусом. Махт находит блюдо даже в чем-то немецким. Не считая того, что острота этого супа способна выжечь глаза и глотку изнутри. К уксусу он даже и не думает притрагиваться — совершенно не его продукт. Ван Ибо отрицательно качает головой на все попытки завести разговор о деле, так что Ульрих бросает это занятие, пытаясь насладиться супом. Он выцепливает отдельно свинину, отдельно грибы и бобы (спасибо помощи пластмассовой ложки), но все вместе загребать не рискует — неизвестно, где таится основная причина остроты, а Ульрих всегда за безопасность. Если не языковых рецепторов, то хотя бы поджелудочной. Когда тарелка Ван Ибо пустеет наполовину, он откидывается на спинку стула, одним резким жестом вытирает рот салфеткой и кивает: — Теперь расскажи, что ты тут делаешь. Ульрих прожевывает порцию грибов во рту. Он уже приблизительно понял правила игры с этим мальчишкой, так что тут не нужны лишние слова. Важна только честность, и всё. — Шон — мой старинный друг, и я часто помогаю ему с финансовыми вопросами. Ты не тратишь деньги, которые тебе перечислены. И будут перечисляться ещё по тридцать штук каждый месяц. Это вызовет вопросы у банка, соответственно и у тех, кто выше. Фонд Шона чист, но все равно, это проблемы которые коснутся больше тебя, чем его. Тебя начнут допрашивать. За что, откуда и как. По этой причине деньги нужно тратить и вкладывать, Ван Ибо. Я здесь, чтобы подкинуть тебе пару идей на этот счет, это то, о чем меня очень просил Шон. И лучше делать это лично, по понятным причинам… Ван Ибо прищуривается и опускает взгляд в тарелку. Палочки смешивают остатки бобов с пюре и острой жижей, гриб шиитаке распластался сверху, словно растрепанная морская звезда. Ван Ибо чуть ведет плечом, затем вскидывает голову и говорит размеренно: — Я почти что уловил истину. Убери мишуру, Махт, и скажи мне, что… делает Чжань? Ульрих берет паузу, не уверенный, что сможет сформулировать на китайском ту самую «истину», которую ждет Ван Ибо. Смотря на его взъерошенные волосы, припухшие щеки и губы, на то, как он елозит палочками в тарелке, да и в целом… Человеку перед ним очень срать на деньги, как бы нетипично это ни было. Ульрих привык, что китайцы и деньги всегда имеют диалог, и тот короткий и важный, прописанный веками. У них даже есть денежный божок, о чем вы. Но Ван Ибо… хочет услышать вовсе не это. Ульрих переводит дух, запивает пряную свинину во рту хорошим глотком пепси, которая кажется тут куда слаще, чем в Берлине, и переходит на более понятливый английский: — Ван Ибо… Шон беспокоится о тебе и не хочет, чтобы у тебя было больше проблем, чем уже есть из-за всей этой истории. Слухи, твои слитые фотографии и видео из клубов, он беспокоится… о твоей семье, она, наверное, вовсе в восторге не была? И да, деньги — компенсация жалкая, но важная в… вашем мире. Слухи забудутся, все будет стерто, если ты заплатишь нужным людям и если ты вложишься во что-то, что тебе нравится. Тачки, верно? Мотоциклы? Студия танцев? Что угодно. У тебя есть ресурс, чтобы решить эти вопросы и… м-м. Слово… такое… восстановить лицо? Ибо морщится с явным отвращением, а когда поднимает взгляд на Ульриха, тот понимает, что на это Ван Ибо насрать тоже. На репутацию, семью, «лицо», слухи. С высокой такой колокольни. То, что грызёт его, вовсе не относится к таким вещам. Возможно это тот же зубастый червь, который заставляет Сяо Чжаня бухать не хуже, правда, с большим…шармом? Дураки. Ибо сцепливает руки в замок перед собой, устроив локти на пластмассовом столике и смотрит в глаза Махта. Темная карамель против чайных глаз немца. — Ещё одна попытка сказать мне правду, а после я уйду. Пусть Шон не волнуется, я начну тратить деньги и мне не нужен консультант. В этом плане проблем не будет ни у кого. Мне нужно не это. Ульрих смотрит долго. Он взвешивает собственные слова в голове, просматривает варианты и последствия. Ван Ибо перед ним напряжен, как перед броском, но совершенно не умеет скрывать настоящее чувство. Потому как его глаза краснеют, как и у Шона в тот раз в пабе на Bellevuestraße. Аллергия? Линзы? Слишком острый суп? Да уж. Ульрих проводит ладонью по своей лысине, затем складывает руки на груди. Не подавшись вперед, он говорит тише, не отрывая взгляда от Ван Ибо, ведь тот этого заслуживает. Махт не знает почему, но раз Сяо Чжаню действительно небезразлична судьба этого мальчишки, и он действительно боится, что мог ему навредить своим присутствием в жизни… ладно. — Не считаю, что поступаю правильно. Просто знаю, что Шон никогда не расскажет, только если ты… не знаю, каким-то способом его не зажмешь? Что за глупая лыба, Ван Ибо. Салфетку возьми лучше. Ладно. Так. Я не знаю, что произошло между вами, хорошо? Вижу только, что вытрепали вы друг друга знатно и мне не ясно, как так вышло и что это. Ты хочешь правды и понимания. Справедливо. Я расскажу вкратце. Ульрих снова берет паузу, чтобы перевести дух и глотнуть шипучку. Бобы. Он наконец-то понял, какой ингредиент самый острый в этом суповом тандеме. Хреновы бобы. Ван Ибо не торопит его, только наклоняется поближе. Вокруг шумно, народ стекается к забегаловке ради сытного обеда. Пластмассовые стулья и столики коробят асфальт, названия блюд и цены выкрикиваются всё чаще, а запах — пряный, острый, густой, — течет по улочке, просачивается в каждое открытое окно и даже щель. Ульрих Махт выглядит очень забавно и нелепо в своем сером пальто, черной рубашке с высоким воротничком, начищенными ботинками и увесистыми часами. Ну, конечно, дело еще в том, что он лысый европеец и похож на хищную, бледную птицу, резко выделяясь на фоне всех. Большинство себе шеи скоро свернут, но плевать, это же глубинка Лояна, разве могло быть иначе? — Семья… Сяо Чжаня… занималась почетным делом. Архивариусы. Документалисты. У них всегда был и есть компромат. На всех и вся. Когда случилась революция… семья была разделена, многих отправляли в трудовые лагеря… но и там они находили способы… продолжать дело. Дед Сяо Чжаня клялся, как и прадед, пока был жив, что архивы…которые порочат историю, вся эта «капиталистическая свинота», хах… уничтожены, как и процесс прихода ко власти единственно верной партии. Они очень старались ради партии. Но это была не вся правда. Смысл в том, Ван Ибо, что у Сяо Чжаня имеется нечто… что может перевернуть и испортить всё представление об истории… тех времен. Все знают о… том, о чем говорить нельзя на вашей территории. Все знают, что ваша пресса свободна только в том, что разрешено, такая себе ирония… а сейчас… грядут перемены и есть те, кому Сяо Чжань выгоден, и те, кому нет. Власть пока что у последних. И нет ничего хорошего в первом для многомиллиардной нации. Есть тайны, которые лучше никогда не раскрывать. Но ещё есть жажда справедливости. Кто-то просто решил, что сейчас удачное время копать под него и топить, полагая, что сам Шон… захочет подсунуть свинью. Но никто даже не представляет, что на самом деле может сделать наш с тобой общий друг… воистину, в его планах было отгородить себя от всех, кто ему дорог. Потому что ставки очень высоки. Но не поддержать вас он не может, зная и видя, как это бьет по…всему, а в первую очередь — способу заработка. Они будут пытаться топить его, упрятать. В идеале — случайно убить, конечно, но только когда сначала изымут все архивы. Все снимки. Все видеосъемки. Потому что он сохранил всё, как и его дед, и его прадед и так далее. Что касается отца Шона… он презирал всё это и был очень партийным человеком. Здоровье подвело, а мать… всегда была далека от всего этого и хорошо. Теперь, когда ты видишь масштабы этой жопы, будешь пай-мальчиком? Ван Ибо требуется пара минут, чтобы переварить весь рассказ и увериться, что английский немца был правильно им понят. Он молча доедает свой суп, запивая остатками пепси, подзывает снующую туда-сюду тётушку и просит жареных колечек кальмаров «себе и другу», и еще «сладкой шипучки». Тётушка Чжу привычно щипает его щеку и говорит, что он слишком бледен и это никуда не годится. Жареные колечки появляются на столике раньше, чем у соседнего столика появляется их заказ. Ульрих не знает, стоит ли что-то добавлять. Берёт кальмара на пробу, сует в рот, и чуть было не давится, ведь Ван Ибо уточняет: — Это всё хорошо. Но я ведь ему нравлюсь, верно? Ульрих делает мощный глоток пепси, поспешно вскрывая банку с характерным шипением, и теперь начинает икать. Ну ебаный ты свет, а. Выдохнув и коротко отрыгнув, он кивает: — Конечно. Иначе он бы этого всего не делал… конечно ты ему нравишься, блядь, Ван Ибо. Тот чуть усмехается и пожимает плечами: — Присылать лысого чибиса в доказательство своей благосклонности немного странно, я должен был уточнить. Ульрих Махт тяжко вздыхает. Очень тяжко. Все ещё смотрит на Ван Ибо и решает молча кивнуть, пропуская мимо ушей даже «лысoго чибиса». Слишком много слов было сказано за этот поздний завтрак, а джетлаг никто не отменял. Сплошной стресс. Он потребует от Шона премию, не иначе. Ван Ибо зажевывает порцию кальмаров, облизывает блестящие от масла губы и снова наклоняется чуть ближе: — Я никогда не был в Европе. Это же хороший способ тратить деньги? Куплю себе ямаху прям там, и буду гонять. Может, в какую команду затесаться? Пока в мастерской ремонт. Ульрих медленно вскидывает брови и уточняет осипшим голосом: — В Европу… ямаху… ремонт? Ван Ибо кивает. Похмелье и общий вид страдальца сняло, как рукой. Неужели дело в волшебном супе? — Конечно. Я вложу пару десятков тысяч в многообещающие акции, это всегда неплохо, глянем, что выйдет, вот тут ты мне точно можешь помочь. Часть вложу в ремонт мастерской, только такой, хороший и масштабный, как и квартирки сверху. Руководить этим будет Сынён, я ему доверяю в этом, в конце концов, он кореец, знаешь… м-м. А сам — в Евротур. Когда еще будет возможность так мир поглядеть? Верно? В Германии же есть…такая трудно выговорить… трасса? Там еще катал Валентино Росси, я его обожаю. Да? Махт сдерживает вздох, только складывает руки на груди, долго смотря на парнишку. Тот улыбается и зеркалит его позу, вскинув брови точно так же, как и он пару минут назад. Ульрих сдается: — Трасса называется Нюрбургринг. Ван Ибо кивает: — Вот да. Эти вот «ню-ни-бу-бу». Я же могу там катать, верно? Шон это устроит? Раз уж так любит откупаться баблом и покупать баблом. Ван Ибо улыбается на манер чеширского кота и снова берется за колечки кальмара. Ульрих думает, что дела обстоят ни хорошо, ни паршиво. Главное, что основную задачу он решил — этот мальчшика будет тратить деньги и будет под присмотром. Сяо Чжань ведь не упоминал, как именно и где именно, верно? Верно. А колечки и правда вкусные. Главное, что не острые. Ульрих берёт целую жменю и сует себе в рот, тщательно прожевывая, не отрывая взгляда от повеселевшего Ван Ибо напротив. Священномученик Вонифатий, во что он, блядь, ввязался?