Любовь не платит по счетам

х х х

I don't know why nobody told you

How to unfold you love

I don't know how someone controlled you

They bought and sold you

I look at the world and I notice it's turning

While my guitar gently weeps

Warschauer Str. 74, 10243 Berlin, Germany

Кофе кажется пустым. Чжань ловит себя на этой мысли, очерчивая выступающую грань стакана. Не хватает бескомпромиссного шафрана, быть может, аниса? Обычный латте в кофейне Берлина уступает куда меньшей чашке арабского напитка. Тот чуть ли не густой, пробирает до мелкой дрожи, не покидая язык еще долгие минуты после глотка. Чжань переводит взгляд на кремовую бумагу. Грифель уже оставил на ней свои следы — Сяо Чжань рисовал корабль. Это озарение пришло к нему всего минуту назад, до этого он бездумно оставлял линии, четкие и не очень. Схематично, то резко, то едва касаясь, словно не в силах определиться, какой штрих чего заслуживает. А теперь это каркас и палуба. Затем паруса, мачта. Бушующее море вокруг. Та же вода, что льется сейчас по водостокам низких домов, оставляет россыпь на стекле широких окон, плещется в лужах под весом бесконечных людских шагов. Шлёп-шлёп. В Берлине холодно, потому что октябрь уже не так раним и нерешителен, как месяц до него. Если сентябрь лишь намекает и даёт время проститься, то октябрь тянет вперед, запрещая оборачиваться. Его задача — убить надежду, чтобы под конец отведенного времени у листьев уже не было сил держаться на ветвях. Но пока что те горят огнём, обманчиво тёплым пламенем, как последний поцелуй перед расставанием лжёт о скорой встрече. Какая лирика. Сяо Чжань фырчит вслух, делает глоток своего «пустого» американо за три евро, переключает внимание на мир вокруг. Кофейня плавно перетекает в книжный магазин, посетителей в столь ранний час немного — всего лишь пожилая пара у полок с исторической литературой (высокий мужчина в клетчатом пальто всё подает книги с верхней полки своей пассии, но та, комментируя каждую еле слышно, откладывает их на узкий стол у очередного стеллажа, указывая на новую), и двое друзей в другом конце, там, где ютятся полки с графическими романами, переговариваются достаточно громко, чтобы быть услышанными, но не понятыми. Бариста, поправив свою темно-красную кепку, снова идёт в бой с кофемашиной, предварительно горестно вздохнув — они с La Spaziale никак не могли наладить отношения, шоты эспрессо для напитка Сяо Чжаня дались парнишке с боем. В Берлине около восьми утра, выходной день. Это место известно больше как книжный, чем кофейня, так что очередей за брецелями, берлинерами и дозой кофеина тут не бывает и в будние дни. Сяо Чжаня вполне устраивает эта малолюдность. Впервые оказавшись вне Китая, Сяо Чжань был сбит с толку опьяняющим чувством, осознание которого далось ему многим позже. Ты изначально живёшь в мире, где личное пространство — странная химера, в нём редко ощущается нужда, но так лишь кажется. Тесная квартирка, куда они переехали, когда ему стукнуло шестнадцать (мечта быть ближе с родителями начала превращаться в сущий кошмар, как только исполнилась). Кровать, которую Сяо Чжань самостоятельно отделил шторкой, смастерив такую «преграду» из старых карнизов (вышло весьма недурно, его первый инженерный прорыв). Затем общежитие. Тут комментарии излишни. Но шторки тоже были. Они всегда спасают. Толпы, очереди, открытые двери, бесконечные касания, вопросы, на которые ты и сам ответа не знаешь, но задаются те с обезоруживающей прямотой. Когда Сяо Чжань стал прицельно взбираться по карьерной лестнице, он отвоевывал не столько деньги, сколько пространство. Чем выше твой статус, тем больше личного ты можешь себе позволить. Во многих смыслах. Возможно, этим бы дело и ограничилось. Но в жизни бывают моменты, когда ты понимаешь, что есть нечто большее. В начале — нечто большее, чем ты сам. Далее — нечто большее, чем любой твой принцип. Высший пилотаж — нечто большее, чем страх. И за это «нечто большее» необходимо бороться. Сяо Чжань заштриховывает паруса, когда любители графических романов садятся за столик перед ним. До него доносятся обрывки диалога, мозг на автомате переводит отдельные фразы: «…сначала это была новелла», «ты слишком милый, прекрати», «я подарю тебе, но что насчет поездки?», «клянусь, я отнес все пустые бутылки в Aldi», «иди ко мне». На последнем Сяо Чжань рискует поднять голову. Парни слишком поглощены друг другом, чтобы подмечать детали вокруг. Характерные звуки поцелуя не добавляют сладости в это утро, а лишь неясное чувство горечи. Чжань опускает голову резче, чем поднял до этого. Из семи парусов заштриховано пять, дверь в кофейню открывается с мелодичным перезвоном колокольчиков, и вскоре на стол Чжаня, аккурат в паре сантиметров от скетчбука, опускается тяжелая сумка. Gucci, конечно же Gucci. — Господин Умбэко и без булки, как так? Чжань старается держать серьезное лицо, продолжая штриховать свои паруса. — Я на диете. Слышится наигранный вздох, сумка никуда не исчезает, зато к столику подтягивается стул. Слишком много шума для такого места, никакой сдержанности, и более того — Вэйвэй лихо бьет Чжаня под столом ногой и тот наконец-то смотрит на подругу (честь — называть так профессора со стажем в тридцать лет), расплываясь в улыбке. Скоро госпожа Айи разменяет седьмой десяток, и ей глубоко наплевать на то кто, что и как о ней подумает. Возмутителем спокойствия она была и будет всегда, и Берлин любит таких. В определенных пропорциях, конечно. У Вэйвэй есть смелость (а кто-то назовет — дурным вкусом) для подводки фиолетового оттенка, накладных ресниц, кровавого лака и пунцового пальто. И, конечно же, Вэйвэй кладёт рядом с сумкой свои неизменные солнцезащитные очки. В любое время года, в любую погоду и в любое мгновение суток. Губы в тон к подводке растягиваются в ухмылке и госпожа Айи выдыхает: — Засранец. Чжань откладывает карандаш и поступает самым галантным образом — протянув руку, он мягко сжимает чужие пальцы и целует ближе к перстню на безымянном пальце. Вэйвэй вскидывает брови, но жест принимает с удовольствием, кивая: — Ладно, галантный засранец. Если ты не будешь булку, то её буду я. И ты должен мне. Сяо Чжань очень серьезно кивает в ответ на всё, но затем вновь улыбается. Сумка бережно убирается им со стола, чтобы занять свое место рядом. Теперь Gucci хранит не только свои секреты, но буквально вмещает в себя огромное количество скелетов целой нации. Плёнки, кассеты, негативы. Всё то, что в современном мире требует процедуры «оцифровки». Пока госпожа Вэйвэй отправилась инспектировать витрины хлебобулочных изделий, Чжань вновь застыл, наблюдая за парой перед ним. Теперь те сидели куда ближе друг к другу, чтобы рассматривать комикс вместе. Глупо. У Сяо Чжаня под боком эквивалент ядерного оружия в информационном мире, а все его мысли вертятся лишь вокруг одного. Госпожа Айи возвращается с подносом — пышные берлинеры устроились сладкой парочкой на тарелке, благословлённые сахарной пудрой (те самые пончики-без-дырки), компанию им составляют низкие чашки с горячим капучино, пенка которого вышла даже слишком плотной. Чжань вновь улыбается, кидая короткое «danke», только благодарен он скорее за то, что Вэйвэй теперь заслоняет собой «вид». — Я взяла тебе с облепиховым джемом, тот, что снизу. Госпожа Айи коротко оборачивается на парочку, затем смотрит на Чжаня. Тот стягивает с подноса свою кружку и старается не разлить кофе. Вэйвэй чуть прищуривается, наблюдая за молодым человеком (для неё все таковы, кому меньше пятидесяти): — Выглядишь и вполовину не таким собранным, как я ожидала. Но дело вовсе не в том, что тебя потрепало. Что рисуем? Вэйвэй без спросу вытягивает скетчбук — локоть Чжаня прижимал тот к столу, но увы. Первый глоток кофе, в меру горячий и сливочный, Сяо Чжань облизывает губы, смотря перед собой. О деле в таком месте говорить не приходится, да и что тут скажешь? Они обсудили всё давным-давно, когда у Чжаня ещё горели глаза, но «выжидание» являлось единственно верной стратегией. Госпожа Айи принимается пролистывать блокнот. Корабль сменился зарисовкой типичной берлинской улочки, затем довольно детальным наброском кошки. Достойно, но не «вау» — рисование как теория, подручное средство, истинный талант Сяо Чжаня раскрывался там, где нужно было поймать мгновение и запереть в вечности на снимке. Госпожа Айи перелистывает очередной лист и готова отказаться от мысли про не «вау». Хоть, возможно дело просто в смене предмета рисования. В данном случае чувствовалось — Чжань отчаянно хотел «заключить мгновение в вечности», но необычным для него способом. Да ещё и таким откровенным. Вэйвэй смотрит на него поверх скетчбука — Чжань, как это принято называть, «завис», смотря куда-то перед собой. Плохо дело… или наоборот? Госпожа Айи переступает через свое желание подразнить, закрывает блокнот, чинно укладывая его на прежнее место. Чжань наконец-то отмирает и в итоге убирает его в свой кожаный рюкзак, чтобы не мешался. Пару глотков спустя беседа приобретает то уютное чувство, когда годы не существенны — сколько бы ни прошло, словно виделись только вчера. Байки о студентах, обсуждение новых имён в фотоискусстве, неустанные шутки о гардеробе сильных мира сего, сплетни об общих знакомых. В чашках только пена, её бы есть ложкой, но ту никто не взял. От берлинеров на тарелке остался росчерк джема и скомканная пудра. Госпожа Айи тянется к руке Чжаня и со вздохом сжимает её ладонями, внимательно заглядывая в глаза: — Ты знаешь…я очень любила и люблю твоего деда… и я горжусь тобой, как гордился бы он… Чжаню хочется сказать, что на этом можно и остановиться, но он молчит. Руки Вэйвэй сухие и цепкие, но теплые. Чжань опускает взгляд на них, подмечая старческие пятнышки. Всего несколько. Печать на перстне гласит «судьба» — 命. Золотом поверх киновари. Китайцы понимают её как предопределение, допускающее возможность свободы. Госпожа Айи переходит на шепот: — Но… Чжань-Чжань… чувство долга…может создать столько боли и монстров, сколько не может породить ничто иное, даже с названиями страшнее. И если в тебе есть… что-то сильнее этого чувства… позволь ему победить, ладно? Не говори ничего. Просто кивни и подумай об этом, хорошо? Сяо Чжань снова смотрит в глаза госпожи Айи. Он медленно кивает и слегка улыбается, тут же отводя взгляд. Вэйвэй кивает в ответ, мягко похлопывая его по руке напоследок. В Берлине солнечно и ветрено, будто бы октябрь решил отвлечься на что-то другое, позволяя остаткам тепла растечься по воздуху. Но лужи высохнут ещё не скоро, а земля скорее промерзнёт, чем прогреется хоть немного. х х х Beijing Capital International Airport Если снять всю шелуху, сомнения, нелепости и предубеждения, Ван Ибо руководствовался одним желанием, поглотившим его полностью: больше всего на свете он хочет добраться до Сяо Чжаня. Вижу цель — не вижу препятствий, как и не думаю о последствиях. Ну доберется он до него, такого вздорного, псевдо-загадочного мудака, который творит хер знает что и хер знает почему, и что дальше? Дальше. Дальше он зароется носом в его волосы, дальше он будет позволять лежать у него на коленях, дальше он будет ласкать его шею, пока по телику будут идти «Грязные танцы» с субтитрами, а потом они займутся сексом. Не бездумным, порывистым трахом в удобных для порно позах, а вдумчивым, здоровым, местами смешным и бесконечно нежным сексом. Таким, где касания ради касаний, поцелуи ради поцелуев, а разрядка — бонус, а не обязательный конечный пункт. Между сейчас и этим «дальше» — пропасть. Не только из времени и пространства, пугает совершенно другое, но Ван Ибо амбициозен, а значит — почти что бесстрашен. Ему кажется, что впервые с того момента, как он отказался от своей истинной мечты, он ощутил нечто сродни тому чувству, когда жил ею. Хотя, говорить так некоррекотно — всё это слишком разное, но… суть одна и та же. Ван Ибо снова захотелось жить. Пластмассовая крышечка откручивается со скрежетом и Ибо делает щедрый глоток воды. — Тетрапакеты для напитков хуже, чем обычная бутылка. Ван Ибо поворачивается к своему новому немецкому другу. Его елейная улыбка получает такую же ответку, и Махт снова опускает взгляд в смартфон. — Китай сортирует мусор не хуже вашего, а то и лучше, уверен, о пакете позаботятся. Почему ты дуешься? Ульрих поднимает тяжелый взгляд на свое «задание». Отчеты для Сяо Чжаня писались привычно сухо и коротко: встретил, поговорили, пришли к решению, в процессе реализации (придется задержаться). Без подробностей. Потому как пока что Махт был способен только на маты. Надо остыть и наконец-то оказаться в Берлине, а там уже и писать Шону ничего не придется — сам будет разгребать итог своего «арабского приключения». — Ты правда хочешь узнать, почему я «дуюсь», хоть я не «дуюсь», а справедливо раздражён? Никаких догадок? Вообще? Ван Ибо морщится в сомнении, отводит взгляд, будто бы прикидывая что-то в голове, затем снова смотрит на «друга» и кивает, делая ещё глоток. — Хорошо. Первое — я не рассчитывал, что проведу в Китае более трёх дней, из-за тебя я застрял тут на две недели. Второе — ты оставил меня одного в том клубе и какая-то женщина обчистила мой кошелек. Третье — в посольстве работают олухи и если бы не мои связи, я застрял бы тут еще на месяц минимум. Четвертое — я сто раз говорил твоей бабушке и матери, что у меня проблемы с поджелудочной и я правда теперь страдаю и жру таблетки каждый час, но они сказали, что оскорбятся и проклянут меня, если я не съем тот странный суп и он будет теперь преследовать меня всю жизнь, Ван Ибо, так что получается, я всё же проклят. Пятое — наш рейс задерживают, а лететь и без того считай сутки, учитывая, что они внезапно поменяли место пересадки и теперь это сраный Париж. Что? Что у тебя с лицом? Ван Ибо поджимает губы, затем говорит тише, прочистив горло, добавляя в интонацию благоговейный ужас: — Как ты выговорил всё это и не дышал? — Что? Дышал я. — А так и не скажешь. У тебя аж шея покраснела. Взглядом Ульриха возможно рассечь гранит, но на Ван Ибо это не действует. Он просто допивает воду и сминает пакет, чтобы выбросить позже. Поправив черную шапку, чтобы та хоть немного прикрывала уши, он наклоняется к Махту поближе, сообщая доверительным тоном: — Тебя раздражает, что всё пошло не так, как ты планировал. Сколько, говоришь, Сяо Чжань в Германии времени провел? Я начинаю подозревать, что его укусили там. — Укусили? — Да. Заразили контрол-фрикством. Махт в секунде от того, чтобы закатить глаза. Вместо этого легко пихает Ван Ибо в плечо, чтобы отвянул. Ибо так и делает, откинувшись на пластмассу кресла. Табло в половину стены не радует новой информацией. Ульрих снова утыкается в свой смартфон, пока Ван Ибо безучастно блуждает взглядом по людям вокруг. Ленивые толпы разной насыщенности, мигрируют туда-сюда. — За клуб извиняюсь. Были срочные дела, надо было решить кое-что перед отъездом. Но все же обошлось? А суп моей бабули на твой запор никак не влияет, это у тебя от нервов. Ульрих медленно опускает телефон и также медленно переводит взгляд на Ван Ибо. Тот смотрит на табло, возможно пытаясь загипнотизировать какую-то из строк. — У меня хронический панкреатит… Ван Ибо тянет «угу», затем все же смотрит на Ульриха: — А я что сказал? Махт отворачивается и переходит на немецкий, ворча себе под нос нечто, известное только ему. Ван Ибо пытается скрыть ухмылку, но выходит вяло. Час ожидания перетекает в другой. Впереди еще около шестнадцати часов перелёта, если суммировать с пересадкой. Как бы Ван Ибо ни нравилось «мстить» господину Махту за то, что тот знает Сяо Чжаня намного лучше, да и просто — он безмерно забавный, когда злится, похожий на коршуна и петуха одновременно, — Ибо здраво решает скинуть обороты. Он приносит бутылку воды, обычную, пластмассовую, в качестве знака мира, как и баоцзы с овощами — что точно не повредит многострадальной поджелудочной. Ульрих принимает дары, даже благодаря Ван Ибо на китайском. Тот снова плюхается на соседнее кресло, табло продолжает «радовать» кратким «задерживается на неопределенное время». Онлайн эта штука обновится быстрее, но почему-то Ибо нравится наблюдать за этим так. По старинке. С перерывами на беспощадную рекламу. Ульрих вгрызается в мякоть паровой булочки, параллельно подключая зарядное к телефону, чтобы не тратить powerbank. Хвала, что розеток тут натыкано немеренно — в современном Китае разрядить телефон смерти подобно. Ван Ибо пока свои баоцзы не трогает. Пакетик греет колено, он придерживает его, чтобы не упал. Собирается с мыслями. Очередная реклама — в этот раз pepsi. Восходящая звезда дорам и известный танцор лихо несется на синем байке, затем тусуется с «друзьями», танцует, и, конечно, пьёт пепси из жестяной банки. В последний раз, когда Ван Ибо видел это лицо вживую, им было по шестнадцать. И это был последний тур отбора в бойз-бэнд — трамплин для восхождения в жизнь айдола. Реклама закончилась, в перечне рейсов ничего не изменилось. Ибо прочищает горло и по привычке трёт шею, суёт свой пакетик с баоцзы Ульриху: — На, я вспомнил, что с овощами не люблю. Махт пожимает плечами, но пакетик принимает, откладывая на свой чемодан. Тишина между ними воцаряется снова и для обоих это нормально. Белого шума вокруг и постоянного завывания из динамиков хватает и без того. Древняя мудрость гласит: когда человек сыт, он куда добрее. Поджелудочную наконец-то тоже попустило, и Ульрих расслабился, позволяя себе глубокий вдох. Ван Ибо же напротив — стал более задумчив, номера не откалывал и даже не включил свою «стрелялку» на планшете, а просто листал что-то в телефоне. Махт расщедрился на совет: — Разрядишь. Поставь на зарядку сейчас и так в нём копайся. Ван Ибо не огрызается, со вздохом, он даже делает как было предложено. Ульрих пытается заглянуть ему в лицо: — Что не так? Ван Ибо пожимает плечами, затем чуть улыбается. Размяв шею и снова поправив свою дурацкую шапку, он со вздохом поворачивается к Махту всем телом: — Расскажи ещё о Чжане. Ульрих кривится. Игра в гляделки длится недолго, немец сдается, то ли под действием баоцзы, то ли просто от скуки. — Ладно. Что ты хочешь знать? Ван Ибо продолжает буравить его взглядом: — Всё. — Это очень расплывчатое понятие, Ван Ибо. Когда-то руки китайского акушера вытащили нашего доброго друга из утробы мат… — Махт! Ульрих поджимает губы, затем все же усмехается и кивает пару раз, отворачиваясь. Он неопределенно машет рукой, скользя взглядом по людям вокруг. — Просто конкретизируй. Я отвечу тебе на пять вопросов. — Почему пять? — Не трать вопросы так глупо, я мог бы засчитать его, как первый. Ван Ибо издает нечто среднее между фырканьем и возмущенным пыхтением. Немец снова переводит на него взгляд. На лице Ибо отображается мучительная работа мысли. Впечатляющее зрелище. Сложив руки на груди, он отбивает какой-то ритм ногой, затем останавливается и смотри Ульриху в лицо: — Ладно. Первый вопрос. Кто такой Ма Иньчу? — М-м. Не знаю, откуда тебе известно о нём, но он весьма добрый дедуля. Друг семьи и вёл их финансовые дела долгие годы. У господина Ма есть сын, ровесник Шона, они были довольно близкими друзьями в своё время. Лично я с ним не знаком, но пару фотокарточек у Шона видел. А с господином Ма приходилось пару раз общаться по рабочим вопросам. Далее? — Почему Германия? — Почему Германия вообще или почему Шон улетел в Германию сейчас? — И то, и другое. Засчитаешь как два или один вопрос? — Как два, всё по справедливости. Итак. Почему Германия вообще… так получилось, что именно в эту страну наш дорогой друг отправился учиться, выиграв грант. Выучился и вернулся, чтобы практиковаться. Потом мотался туда-сюда. Конечно, Шон любитель Италии, но не для «развития», а отдыха. А почему сейчас… у Шона есть свое имя в Берлине. Есть свои люди. И он подал на политическое убежище, Ван Ибо. И его примут, вопрос времени. Бюрократическая машина неповоротлива, бумажки-бумажки, это не Китай с вашими qr-кодами, так что… но его примут, это уже известно заочно. Потому что выгодно на… нескольких уровнях. Ван Ибо молчит некоторое время. Махт поворачивается к нему, замечая легкую бледность и совсем нерадостное выражение лица. — Политическое убежище… он так и не планирует потом… возвращаться? Никогда? Ульрих осторожно пожимает плечами, говоря «это зависит от очень многих факторов, Ван Ибо». Этот вопрос он не засчитывает, но у Ван Ибо они неожиданно закончились. На табло появляется гейт их рейса и расчетное время, одновременно с объявлением в динамиках. Махт забывает баоцзы, положив те на кресло с чемодана, когда встаёт. Ван Ибо не говорит с ним, молча проходя все нужные процедуры и сдавая багаж, шутки кончились. Навалилась какая-то странная усталость, отзывается в теле легкой слабостью. Уже сидя в самолете, Ибо затыкает уши наушниками и закрывает створку иллюминатора, стараясь уснуть и ни о чем не думать. Во сне он идёт по мототреку пешком, пытаясь догнать кого-то, кого даже не видит.