Любовь не платит по счетам

х х х

I do not love you as if you were salt-rose, or topaz, or the arrow of carnations the fire shoots off. I love you as certain dark things are to be loved, in secret, between the shadow and the soul.

- Pablo Neruda

Восемь лет назад Сеул, Южная Корея В тот день шёл дождь. Ван Ибо помнит это, так как впервые осознанно заметил хоть что-то вне стен здания агентства. Это был выходной, а вернее сказать «свободный от школы Ханлим день». Обычно в такие дни ты просыпаешься в половину шестого, а не в пять. Быстрый душ, завтрак из автомата со снэками. Тот платный, стоит на каждом этаже ближе к лифтам. Крекеры и содовая со вкусом лайма. Забивает кислотой даже ноздри, особенно бодрит после чистки зубов. Тренировка. Официальный завтрак. Лапша с овощами и яйцом. Очередной поход к автомату, ложь, что покупаешь снэк в первый раз за последние три дня. Можно только так. Один раз в три дня. Но Ван Ибо голодный, он постоянно голодный. Корейский. Китайский. Дополнительный английский — мама оплачивает его отдельно к основному чеку. Танцы. Танцы. Танцы. Танцы. То, чем он живёт, то, ради чего он здесь. Обед. Вокал. Читка рэпа. Танцы. После полуночи — время для домашнего задания и заполнения дневника-отчета, можно связаться с родителями на пятнадцать минут, не больше. Мама не берёт трубку, наверное, спит. Сон. За секунду до того, как тело полностью расслабляется, чувствуешь, как ноет каждая его частичка. И ты доволен этим. Это значит — ты всё сделал правильно. Раз в неделю измеряют твой рост, затем ставят на весы. Результаты оглашаются громко, чтобы услышал каждый. Если ты не входишь в норму — твой рацион урезают. Если это не помогает и вес не уменьшается, встаёт вопрос об отчислении. У Ван Ибо на бейдже номер 85. Он считает это счастливым числом, ведь в нём заключена дата его рождения — месяц и день. Какой была вероятность, что он получит именно такой номер? Мизерной. Это сулит большую удачу. Он думал так в одиннадцать, когда бережно держал свою первую карту-ключ в руках, думает так и сейчас. Иначе просто не может быть. Ван Ибо запрещает себе тосковать. У него нет на это времени. Ван Ибо запрещает себе сомневаться. У него нет на это сил. Ван Ибо запрещает себе сдаваться. У него нет на это права. Ван Ибо запрещает себе привязываться, но… терпит неудачу. Ему всего шестнадцать, и хоть дружба под запретом, её росток, словно трава сквозь трещины асфальта, пробивается, тянется к солнцу. Особенно там, где все вокруг уже пять лет говорят исключительно на корейском. Какими бы ни были твои успехи в его познании — это чужой язык. Ван Ибо впервые на самом деле понял, что такое одиночество, благодаря этому. Одиночество — это когда никто не говорит на твоём языке. Да, в тот день шёл дождь. В тот день комиссия должна была решить, кто остаётся. Ван Ибо или Чжоу Тао. Оба китайцы, оба — хороши в танцах и рэпе. Но место есть только для одного. Давление на пределе, только всё оказывается мыльным пузырем. Они давно решили, что это будет Ибо — он симпатичнее, и только. Ван Ибо не должен был этого слышать. Нервничая, за пару часов до начала «финального баттла», он забегает во «взрослый туалет» — тот был просто ближе. В отличие от обычного туалета для учеников, который тут же соединен с душевыми, здесь всё выглядит так, будто бы это обычный санузел в приличном торговом центре. Пахнет ароматизатором, что-то с грейпфрутом, запах горький и сладкий вместе с тем. От него ещё хуже. Дверца закрывается, Ибо успевает проверить щеколду, прежде чем согнуться над унитазом. Когда он переживает слишком сильно — блюет, зато во время выступления чувствует себя отлично. Пустой желудок практически равен пустой голове, а это ключ к успеху. Ван Ибо спускает воду, наблюдая, как остатки его обеда, смешанные с желудочным соком, исчезают в глотке унитаза. Скрип двери, низкий хохот, двое мужчин встают у писсуаров. Ван Ибо решает затаиться, наблюдает через щель, пальцы сомкнуты на ручке добела. Ему нельзя здесь быть. Безмерная глупость — оказаться дисквалифицированным из-за такой нелепости. — Ван Ибо — хороший мальчик. Старательный. Сопли не разводит. Куколка. Макне. Девки уже текут, и он особенно приглянулся даже господину Такеши, а ты знаешь этого японского извращенца. Мальчик практически выиграл золотой билет своими губенями и глазками. Далеко пойдет. Перекрасить его в блондиночку было отпадной идеей. Конфетка группы. К тому же его родители платят, в отличие от нищебродов Чжоу. Поторчит этот Тао еще годик в долг, там посмотрим, может, хоть отобьет на всяких подтанцовках… жалко, конечно, мордаха тоже симпатичная, но так много китайцев нам не нужно. — Так может просто объявим, чего время тратить на их дрыганье? Серьезно, я не в настроении сегодня смотреть на это дерьмо, устал жутко… — Ну эй, я угощаю, а? Выпьем после всего по паре бутылочек, в тот самый барчик зайдем. А эти быстро отпляшут. Один сет, выбираем куколку, важно киваем и валим. Смыв у писсуаров автоматический. Теперь вода льется из кранов. Мужчины еще о чем-то говорят. Ибо уже не подглядывает в щель, рука, сжимающая ручку минуту ранее, безвольно опущена. Ван Ибо смотрит в пол. Его снова тошнит, но блевать он не будет. Желудочный сок ошпаривает глотку в попытке вырваться, печёт, Ван Ибо сглатывает, утирая губы тыльной стороной ладони. Дверь туалета захлопывается. Ван Ибо не приходит на «финальный баттл». Ван Ибо знает — семья Чжоу Тао никогда не сможет расплатиться с долгом сына, если тот не преуспеет. До этого момента Ибо твердил себе, что их рассудят по справедливости. Он говорил себе, что мир медиа жесток, и он сглупил, привязавшись к Чжоу. Они были так похожи. Знали язык друг друга. Гоняли в баскетбол, защищали друг друга от нападок других детей, если прижимало. Чжоу иногда делал за него китайский, когда Ибо уставал слишком сильно. Тот исправлял его корейский и английский. Они вместе взломали автомат на двадцатом этаже ради бесплатной газировки и пачек лапши быстрого приготовления. Временами, после полуночи, когда дневники были заполнены, они тайком пробирались на террасу — их тайное место, где можно было разговаривать только на китайском и не получать за это подзатыльники. Тридцатый этаж. Пространство без навеса, куча сломанных офисных стульев ближе к перилам. О них забыли, как и об этом местечке. А может и нет. Негласная «курилка» для рабочих. Уборщиц, электриков, сантехников. Никто из них не корейцы. С этого места открывался отличный вид на ночной Сеул, хоть хотелось бы ещё выше. И они пообещали друг другу, что обязательно окажутся выше. Выше облаков, ближе к звездам. Как раз после того, как Чжоу рассказал ему, попросив тут же забыть, как однажды забрался на край бетонного выступа за перилами и долго стоял, смотря вниз. Чжоу признался ему, что всегда хочет спрыгнуть, когда думает, что не справится. Чжоу сказал, так и будет. Он не может подвести семью, затянув её в это. Он сказал, что это придаёт ему сил, но Ван Ибо не поверил. Ван Ибо всегда знает, когда лгут, но никогда не говорит об этом. Им было по четырнадцать. С тех пор он всегда следил за тем, чтобы Чжоу не ходил на ту террасу в одиночестве. Толстовка впитывает дождевую воду, как только Ван Ибо выбегает из черного входа здания. Мимо мусорных баков, через узкие коридоры вплотную пристроенных зданий, дальше, на улицу. Затем вниз. Ван Ибо не отвечает на звонки мобильного, но и не отключает его. Он падает в метро, натянув мокрый капюшон поверх бейсболки. Успевает сесть, вагон набит людьми, словно скотом. Над ним нависает женщина, на ней плотно завернутый зеленый слинг, в котором спит младенец. Ван Ибо пытается уступить место, но женщина упорно отказывается. Ибо всё равно встаёт и проталкивается к дверям. Ему хочется плакать. Его мир рушится в эти самые минуты, и никто вокруг не знает об этом. Но даже если бы и знали, кому какое дело? Ван Ибо поднимается из подземки на станции Hapjeong. Горло сдавливает и его постоянно хочется прочистить. Он сосредоточен на этом, чтобы не разреветься. Ван Ибо тратит большую часть карманных денег в игровых автоматах. Ван Ибо покупает себе корн-дог и жрёт его с такой злостью, что ещё чуть-чуть и подавится. Ван Ибо вытаскивает телефон из кармана джинс. Двадцать один пропущенный. Последний — от мамы. Ван Ибо перезванивает. Как только он слышит голос мамы, он говорит ей, что любит её. А затем добавляет «я еду домой, мам». Ван Ибо слушает, как сквозь слезы мама шепчет, что очень его ждёт. И что всё будет в порядке. За последние пять лет они виделись только дважды. Ван Ибо думает, что впервые за это время он поступает действительно правильно. И будь что будет.

Спустя два года,

Южнокорейская комиссия по свободной торговле

ввела правила,

запрещающие компаниям составлять

кабальные контракты для учеников,

которые хотят стать звездами K-pop.

х х х Лондон Бизнес Хань Фэя можно назвать достаточно чистым. Он не занимается чем-то, что вредит в буквальном смысле. Ни наркотиков, ни шлюх, ни торговли органами. Только недвижимость, выгодное покровительство (процент за услуги всегда высок), парочка франшиз, коллекция предметов искусства, рука на пульсе важных политических связей. Рожденные с властью отличаются от тех, кто к ней стремится. Чаще всего это унылое зрелище. Но Хань Фэя научили уважать власть и быть с ней на равных. Его детство и юность вовсе не блистали роскошью — он был отдан в одно из самых холодных, отвратных мест тусклой Англии. Интернат для мальчишек из видных семей, где с ними обращались, в лучшем случае, как с рядовыми солдатами. Серая формёнка, восемь человек в комнате, душевая без дверей, спасибо, хоть толчки закрывались. Фамилии друг друга под запретом, все равны и все в полнейшей жопе. Они строили подсобные помещения, получали розгами за непослушание и неправильные ответы, пели гимны на латыни, мёрзли по ночам зимой, стуча зубами, и изнывали от жары и комаров летом. Вчерашние капризные мальчишки превращались в угрюмых подростков, а выпускались «готовыми ко всему, достойными мужчинами». У Хань Фэя дополнительными были японский, китайский и корейский языки, углубленная история, искусство дипломатии и мировая экономика со всем вытекающим. Языки вели приглашенные учителя, для которых те были родными. Всё, что связано с деньгами и мировой историей — вёл лично директор тет-а-тет, по специальной, углубленной программе. Требования к Хань Фэю были выше. Возможно в этом была виновата давняя дружба отца с владельцем школы. Странно, но никто никогда не думал дразнить его за отличимую от всех внешность — единственный азиат на весь интернат. Хань Фэй жил в напряжении первый год, готовый защищаться, но нападения так и не случилось. Спал он меньше всех из своей комнаты. Ложился самым последним, погребенный под количеством заданий, и просыпался самым первым, потому что был ответственен за то, чтобы проснулись все остальные. Кровать у окна, через которое частенько пытались вылезти, чтобы прогуляться ночью. Фэй никогда никого не останавливал и не сдавал дежурным. Всё в тот же первый год Хань Фэю надуло ухо и он чуть не оглох впоследствии, но обошлось. Когда он вернулся в эту комнату после госпиталя, первым делом занялся выпилом деревянных пластин — они заменили всё стекло в его окне, и больше из него никогда не дуло. Когда Хань Фэй выпустился — он вытащил все деревяшки. Пусть для следующего пацана это тоже будет испытанием. Странно, но сейчас, вспоминая о том суровом времени, Фэй не находит в себе ничего, кроме трогательной, даже нежной ностальгии. Дружба, завязанная там, крепкой нитью прошивала жизнь по сей день. Принципы, моральный кодекс, дисциплина, проявление здорового сочувствия, любовь к своей культуре (он был практически лишен её и тосковал), уважение к предкам — всё это тоже родом оттуда. Как и ещё одна маленькая деталь. Мальчишеский интернат никоим образом не сформировал предпочтения в постели Хань Фэя, но явно помог открыть и понять это о себе куда раньше. И смириться тоже. А принять — это уже про более зрелый возраст. Всё это прошло крайне безболезненно, даже скучно. Хань Фэй никогда и не влюблялся толком. Он желал. Сбрасывал напряжение. Секс — это хорошо, это расслабляет. Секс с мужчиной — это смесь дурашливого боя, ощущение превосходства и обладания. Без лишней мишуры. Честная сделка. Чувства — это излишне. Черное — белое. Белое — черное. Хань Фэй хотел, и брал. Без насилия, только с согласия. Если нет — не велика беда. Отказы в чем бы то ни было никогда не воспринимались на личный счёт. С Ли Хенгом всё выбивалось из обычного алгоритма. Для начала, Хань Фэй трезво и осознанно начал принимать странные решения, основанные на каких-то туманных представлениях о том, как всё должно быть. Посылать цветы не казалось чем-то безумным, хоть лицо Амира, его верного мальчика-на-побегушках, надо было видеть. Этот засранец еле сдержал смешок и вместо вербального ответа Хань Фэй получил только кивок. Он не стал задумываться об этом, мало ли, что тому в голову пришло. Но теперь, когда в числе прочего, он сказал забронировать ему билет в Шанхай, а Амир ухмыльнулся, Хань Фэй почуял, что что-то не так. Хань Фэй обходится кратким «что?». Амир качает головой со скоростью китайского болванчика и сомнения в Фэе множатся. Он откидывается на спинку кресла, продолжая смотреть на помощника. Пакистанец понимает — пути к отступлению отрезаны. Он отводит взгляд, рискует подойти ближе к столу и положить на него свой планшет. Тихое уточнение: — Можно обратиться к вам как к опекуну, а не боссу, сэр? Хань Фэй раздумывает пару секунд и кивает. Амир ощутимо расслабляется, занимая кресло напротив. Бывали моменты, когда Фэй размышлял, на кой черт он усыновил мальчишку (долгая история), но с течением времени тех становилось всё меньше. Амир, смотря на Хань Фэя исподлобья, явно пытается подобрать слова и при этом сдержать неуместные реакции (читай: смущенное удовольствие и наглое любопытство). — У вас… долгосрочные планы на мистера Ли, так ведь? От такого вопроса как-то неуютно. Хань Фэй смотрит поверх плеча парнишки, в одну точку, поглаживая подлокотник кресла. Что значит иметь долгосрочные планы на мистера Ли? Хочет ли он видеть его лет через пять? Хань Фэй едва заметно хмурится. Постоянное партнерство? Из-за хорошего секса, так? Поправочка — откровенно охуенного секса. Удобный постоянный партнер. Взаимовыгодные отношения. Ли Хенг ему — секс, без всяких сюрпризов и головной боли новых знакомств, разбитых надежд и риска венерических болячек. Что он может дать Хенгу? Это уже другой вопрос, но у Хань Фэя достаточно власти, чтобы дать ему что угодно. Обычно это выстраивается как-то так. Если же это такое обычное партнерство, зачем он так заморочился с цветами, звонками, и… да блядство-то какое. Наползшая на лицо улыбка Амира подошла бы маньяку из фильма ужасов. Хань Фэй невольно вспоминает, как целовал плечи Хенга, пока тот спал у него под боком. Это ведь совершенно другое, да? Очевидно. Он вспоминает то, как трахал его и не находит ничего из разряда «дурашливого боя». Он хотел его, и он брал, потому что ему позволили, никак иначе. Да и «трахать» подходит не ко всему, что творилось в постели. Зато Фэй осознает кучу оттенков. И что был бы очень… очень расстроен, если бы Ли Хенг так к нему и не пришел. А если бы отказал прямо, он был бы не то, что расстроен. От одной мысли хочется во что-то хорошенько въебать. Это плохо. Это очень плохо. Хань Фэй все еще отключен от реальности, Амир вскидывает руку, щелкая пальцами. Фэй переводит на него тяжелый взгляд. Ну на какой хрен ему понадобилось лезть в душу, а? И что с этим добром делать теперь? — Так ты забронировал билет, Амир? Парнишка улыбается и кивает в этот раз всего единожды. Весьма красноречивый ответ на изначальный вопрос. Хань Фэй окидывает его всё таким же хмурым взглядом и встает из кресла, взметнув полами халата поверх пижамы. В Лондоне отвратительный, влажный, смолянистый морок осени. Уже в коридоре Фэй громко уточняет, что Амир с ним не летит. Пакистанец закатывает глаза и ворчит себе под нос: «Будто бы я на это надеялся». Пригород Шанхая 01:05 AM Пузатые, кремовые фарфоровые чайницы, стоят в ряд на самой верхней полке. Хенг скользит по ним взглядом, подметив уже несколько трогательных ошибок в иероглифах — Айла старательно подписала каждый сорт вручную. То, что должно было быть «Железной богиней милосердия», каким-то образом стало «Железным брюхом женщины», «Улун с морозного пика» превратился в «Мёрзлый улун с высоты», и так далее. Хенгу нравится. Плотной стопкой спрессованных кирпичиков лежат пуэры, каждый завернут в отдельный кусок бумаги, подписанные все той же рукой. Взгляд опускается ниже. Видов кофе меньше, чем чая, как и какао. В час ночи Ли Хенга интересует последнее, как меньшее из зол. Жестяная баночка, в самом углу, выглядит непримечательно в сравнении с остальной коллекцией. Туда-то Айла и пересыпает старый добрый несквик, который обязан быть в наличии, даже если Хенг живёт в этом доме от силы пару месяцев в год. Телефон вибрирует на столешнице — открыт диалог с Чжанем, и это его новое голосовое сообщение. Трудно назвать это перемирием, учитывая, что никто ни на кого не злился. История с деньгами немного задела, с другой стороны — это же Чжань. Ожидаемый жест. О котором лучше забыть. Хенг мизинцем касается экрана, из динамиков вырывается сначала вздох, затем задумчивое «м-м». Хенг тянется за кружкой, больше похожей на супницу, то есть — в самый раз. На черной керамике белая надпись «don`t worry, be happy». Хенг хотел бы. Сяо Чжань наконец-то собирается с мыслями: — Я думаю…основная трагедия Холстона* в том, что он поверил в гениальность своих идей, и в то, что все гениальные идеи — его… Что там было? Рисунки на ткани? Джоэл Шумахер. Форма фаллоса для флакона духов? Эльза Перетти. Ну и он никого не ценил рядом с собой… теперь начинаю думать, не спросил ли ты об этом с намёком… м-м… ты посмотрел все серии за один вечер? Всё так печально в твоём королевстве роз? Психотерапевт, которого Хенг посещает с прилежностью отличника старшей школы, говорил как-то, что употребление темного шоколада помогает уменьшению симптомов депрессии. Звучит как шутка, отчасти так и было. Но вряд ли он имел в виду несквик. Хенг бы поспорил — чертов несквик всегда делал его немного счастливее. Однажды он умудрился чихнуть в пачку и его это ни капельки не расстроило, он смеялся как припадочный минут пять. С мукой бы так весело не получилось. Да, иногда восьмилетка, живущая внутри Хенга, вырывается наружу и творит беспредел. Он облизывает ложку, какао с сахаром хрустят на зубах. Молоко в сотейнике начинает мягко шипеть. Не долго думая, Хенг вытряхивает содержимое баночки в него, принимаясь помешивать варево всё той же ложкой. И это только начало. Телефон вибрирует снова. Хенг бросает несколько звездочек бадьяна, находит пакетик с молотым мускатным орехом и отмеряет щепотку на черенке чайной ложки. Не глядя, он снова касается экрана, чтобы Чжань мог продолжить свой монолог: — Завтра прилетает Ульрих… сказал, что всё устроил. Это я про...ты понял. Стараюсь не показывать вида, но… ладно, это всё так невовремя… впервые меня бесит немногословность Махта. М-м… Виделся с Вэйвэй… она спрашивала, как там Лили… я не стал вдаваться в подробности, просто сказал, что стабильно. Она все ещё хотела бы приехать и повидаться с ней. Обдумай, ладно? Всё же, Вэйвэй на десяток лет старше, и, сам понимаешь… им надо бы увидеться. Только если это не сделает хуже, конечно. Хенг чуть морщится. Он подумает об этом позже. Он говорит с Чжанем о хреновом сериале не ради того, чтобы загрузиться ещё больше. В ход идёт молотая корица, гвоздика, два оборота мельницы с черным перцем. Именно так учила варить какао мама. Шоколадное зелье томится на медленном огне, пока не появляются первые пузыри. Хенг мысленно считает до десяти, и только после этого огонь под сотейником гаснет. Он переливает свой какао в кружку через ситечко. Телефон вибрирует опять, но это не новое голосовое сообщение от Чжаня. Всплывающее окно уведомления вот-вот исчезнет, но Хенг успел прочитать. Хуже того — успел нерешительно обрадоваться и смутиться. Надо добавить в свой напиток ещё ложку мёда. И нет, не слипнется. Хань Фэй написал «скоро буду», храня молчание до этого около суток. Хенг одергивает себя от желания тут же строчить ответ с уточняющими вопросами. Он усаживается на столешницу, грея руки о кружку. За это время Хенг уже двести раз успел ужаснуться тому, что так просто позвал кого-то в дом. Ладно, не кого-то там, но серьезно? Что было между ним и Хань Фэем? Славный секс, эти стыдливые откровения о жизни, философские беседы ни о чем в пыльной мгле Дубая. Мираж, сказка, иллюзия. Хенг захотел продолжения. Он признается сам себе в удушающем, колком одиночестве, вросшем в кожу, которое боялось этого Бэтмена. И это не казалось безобидным суррогатом, как было с Барри, Дэвидом или… как было, когда Хенг строил карьеру в другой сфере, разменивая трах с собой на приятные суммы. Но как это надо было отчаяться, чтобы написать то дебильное сообщение, а? И что теперь? Скоро буду? Это когда? Хенгу просто ждать, как примерной сучке? Он фыркает от желания побиться головой о стену и вместо этого пьет свое шоколадное пойло. Рот и язык вяжет, обжигает, горечь сплетается со сладостью. Хенг делает глубокий вдох. Гравий подъездной дороги продавливается колесами, скрежет, шуршание. Тишина. Хенг спрыгивает со столешницы и чуть ли не бросает кружку на стол. Какао выплескивается почти наполовину. Сердце стучит где-то в глотке, пальцы дрожат мелко, Хенг медленно наклоняется к шкафчику под раковиной, рыщет рукой по стенке. За мусорным ведром, как и положено, крепко приклеен глок. Хенг отрывает его рывком, избавляет от кусков изоленты, взводит курок. Дыхание — на поверхности, частое, мелкое. Тусклые светильники он не трогает. Лучше ничего не трогать. Двигаться медленно. Хенг думает о спящей Айле. Думает о спящей матери. Думает, что и кому могло понадобиться. Думает, что маме и правда стоит встретиться с Вэйвэй, и он устроит это, да, они переживут эту ночь и он устроит это. Пристрелит любого. Он защитит себя и защитит мать, и всех, кто ему дорог. Так и будет. Он обещал. Больше никогда. Надо было нанять охрану. Давно ведь хотел, но психотерапевт назвал это «подпиткой ваших параноидальных мыслей». И как ему объяснить, что это вовсе не беспочвенные переживания? Вот и живое доказательство. Ждал, ждал и дождался. Ночные незваные гости — когда это было к добру? Телефон вибрирует снова, но Хенг уже в холле, у витражных французских окон. Он подбирается к экрану видеодомофона. У ворот стоит чёрное Camaro. Хенг выжидает. По правде, он в легком оцепенении. Ничего не происходит. Минуту. Две. Дверца машины открывается. Мужчина не захлопывает её, подходит ближе к воротам. Поднимает голову, чуть прищуривается, смотря в камеру. Глок выскальзывает из пальцев Хенга синхронно с тем, как Хань Фэй жмёт на дополнительную кнопку звонка под панелью на воротах. По холлу раздается характерный перезвон колокольчиков, будто бы задетых мощным порывом ветра. Это всего лишь запись для звонка. И это всего лишь Хань Фэй. Хенг резко вжимает палец в кнопку, открывая ворота, чтобы эта трель прекратилась. Мать вряд ли проснется под свинцовыми плитами таблеток, а вот Айла спит весьма чутко. Оказалось, что «скоро буду» надо было понять буквально. Хенг нервничает не меньше, чем до этого, зато в другую степь, явно переключившись. Он подхватывает глок и, словно нашкодивший школьник, пытается придумать, куда его деть. Он сует его в ящик комода у лестницы, где Айла обычно хранит всякие подручные вещицы, вроде батареек, лампочек, удлинителей, запасных ключей и прочей дребедени. В дверь деликатно стучат. Хенг осознает, что его пальцы в подтеках какао и он наверняка оставил пятно на футболке. Чудесно. Восхитительно. Охренительно. Белая футболка, черные боксеры и пестрые носки с мелкими звездочками — всё, что на нём есть. О, да ладно. Какая дешевая порнушка тут намечается. Господин Хань же не подумает, что он специально? Боже блядь, о чем он. Стук повторяется снова. Хенг нервным жестом перевязывает волосы и подходит к двери, проворачивает замки и дергает на себя. Лучшая стратегия — нападение. — Ты охренел?! Хань Фэй слишком медленно и внимательно окидывает его взглядом. Хенг смотрит в ответ с явным гневом, но тот наигранный. До Фэя доходит, что Хенг напуган. Он старается звучать мягче: — Я звонил тебе дважды. И написал до этого. Ты был онлайн всё время. Я сделал вывод, что ты не спишь. — Поразительное наблюдение. А ты не пробовал в своих сообщениях быть более конкретным? «Дорогой Хенг, я приеду к тебе через час, готовь пельмешки». Я обычно не жду гостей. Вообще. Никогда. Хань Фэй, охватив картину в целом, теперь смотрит только в глаза Хенга. Пауза. По саду шуршит ветер, словно неряшливый вор. — Футболка хорошая. Итак, я вхожу? Хенг заторможенно смотрит вниз — на его футболке лозунг «спасём белых китов». Шоколадное пятно как раз уместилось между «белых» и «китов». Да боже. Хенг отходит, пропуская Хань Фэя внутрь. Дверь закрывается с тяжелым хлопком. В холле теперь ещё темнее, свет падает только от фонарей у дорожки. Хань Фэй стягивает с себя легкое пальто и… следующим жестом накидывает его на Хенга. Тот понимает, что плачет, когда Фэй оказывается ближе, вытирая щеку большим пальцем, а затем медленно заключает в объятия. Хенг думает, что хуже быть не может и все предыдущее впечатление о себе он явно испоганил только что. Но почему-то объятия крепнут и он цепляется за это, запрещая думать о чем-то ещё. Хотя бы пять минут.