Любовь не платит по счетам

х х х

«There are darknesses in life and there are lights,

and you are one of the lights,

the light of all lights.»

— Dracula, Bram Stoker

Берлин Защищать людей, которые делают тебе больно, разве не глупость? Да нет. Так люди определяют понятие «преданность». Масштабировать можно на самого себя, на близких, на друзей, и на целую страну. Как с картинкой на экране смартфона. Ближе, дальше, дальше, ближе. Делаешь глупости, но не ругаешь себя. Прощаешь, когда отец тянет тебя за ногу по полу, а тебе всего шесть, и ты не понимаешь — за что? Но ты не злишься. Ты даже не обижаешься. Ты говоришь себе голосом матери «он пьян, а ты неудачно попал под руку, Чжань-Чжань». Ничего личного, просто так сложилось, верно? Улыбаешься, когда друг говорит, что не хотел, понимаешь, когда он признается, что ему было страшно. Позволяешь помочь себе и обработать синяки и разбитые в кровь губы. Листаешь новостные заголовки, проглатывая очередное «подстилка запада», «предатель ценностей», «идолопоклонник». Последнее — вообще не в кассу. Сяо Чжань никому не поклоняется. У него болит поясница. Он предан себе, своим родным, своим друзьям и своей стране. Куда больше, чем можно представить. Быть преданным тому, во что веришь и кому веришь, можно находясь в любой точке мира. Только вот он немного запутался в приоритетах. Раньше всё было проще. До того, как что-то пошло не так. Утро встречает запахом пыли, тягучим гудением труб, шорохом постели и коротким треском половицы под босыми ногами. Чжань трёт ладонями по лицу, пытаясь отогнать остатки сна, встаёт плавно, чтобы медленно дойти до окна. Штор нет, деревянную раму надо бы зачистить и заново прокрасить. Подобные мелочи Сяо Чжань отмечает фоном, глубоко не задумываясь. Он тянется к ручке, чтобы открыть окно, впуская прохладу в спальню. Поток свежего воздуха врывается грубо вместе с ветром, а затем стихает. Глубокий вдох. Степенный выдох. Доброе утро, Берлин. Чжань выкупил эту квартирку под крышей еще год назад, но все равно пришлось пожить в отеле, пока закончится бумажная волокита и он действительно сможет въехать в пустое помещение. В день «новоселья», все еще страдая под тенью похмелья, он сидел на этом паркете, пил чай из термоса и методично клацал на всё, что ему необходимо в каталоге IKEA. Если бы он был в любом городе Поднебесной, весь заказ пришел бы разом в течение максимум двух дней. Но он в Берлине, так что бытовая жизнь собирается здесь мучительно медленно, по крупицам. Сейчас у него есть матрас с постельным бельем, но нет кровати. Есть холодильник, но ни одной столешницы, соответственно — существует лишь одна раковина, все же оставленная прежним хозяином, как и куб душевой. Отвратительной душевой, со слабым напором и мелким квадратом белого кафеля. Но Сяо Чжань рад этому. Он выгрыз себе буфер времени, где может дышать спокойно. Сумка Gucci заперта в отдельной комнатке, основной причине, по которой Сяо Чжань выбрал именно эту квартиру — тут аномальные «кладовые», их аж две. Та, что поменьше, и правда ею будет, а вот та, что больше, у самых дверей — станет комнатой для проявления снимков. Возможно, так оно и было раньше, но об истории этого дома известно ничтожно мало. Всё, что удалось узнать — тут правда жил одинокий мужчина. Доктор по профессии, хозяйка затруднилась ответить какого профиля. «Уважаемый, очень уважаемый». Возможно, он даже умер в одной из этих комнат. Сяо Чжань отпускает эту мысль, чтобы та не развилась, поселившись где-то в подсознании, диктуя настроение на день. В конце концов тот должен быть не таким уж паршивым — намечена встреча с Махтом, он наконец-то сможет узнать подробности. Думать о том, почему его это волнует настолько сильно, тоже затея так себе. Но в этот раз Сяо Чжань себя не останавливает. Он даже себя поощряет. Фантазии — это ведь безобидно, верно? Сяо Чжань стоит в плену мелких кафельных плиток, словно облепленных тетрадными листами для прописи иероглифов из первых классов. В эту клетку можно вписать 王. Поставить то, что европейцы называют «тире». Затем написать 博. Чжань занимается этим, касаясь кафеля кончиком пальца, пока вода льется на спину. Еле теплая, но чистая. Ничем не пахнет. Чжань фыркает вслух и качает головой. Крышка геля для душа вскрывается, чтобы заполнить душевую агрессивным ароматом миндаля и какао. Чжань чуть морщится, но намыливается. Привычка экономить никуда не делась и все ещё вылезала в таких вот мелочах. Купился на акцию и бросил в корзину. Это всё из-за рассеянности и усталости. Чжань старается смыть гель как можно быстрее. х х х Motzstr. 58 Ульрих посматривает на часы. Причина этого вовсе не в том, что Ван Ибо может опоздать на встречу. Сам Махт может опоздать на утренник своей дочери, и это будет очередным поводом для Мадлен, чтобы на него посмотреть. О, в этом взгляде скрывалось всё: разочарование за годы совместной жизни, неудовольствие фактом существования Махта как такового, фирменное «а чего стоило ожидать», и коронное «развод был отличным решением». Мадлен умудряется упоминать последнее и раз в две недели, когда они спускают пар, трахаясь так, как никогда прежде в своей супружеской жизни. Бросает эту фразу со смешком, находит заначку сигарет Ульриха, выкуривает одну и никогда не остаётся на ночь. Махт переводит дух, выдыхая медленно, как пишут во всех статьях по борьбе со стрессом. Стресс — берлинский тренд, с ним воюют, о нем рассуждают, в нём живут и в то же время с ним носятся, как с трофеем. Ван Ибо все еще использует кантонский диалект, явно упрашивая бабулечку родом из Гонконга. Звучит пугающе сладко, что аж передёргивает. Еще бы понять, что именно тот просит. Махт подбирается поближе и чуть ли не шипит: — Ибо… ты хотел китайский ресторанчик — я тебя привел, что ты пытаешь старушку? Встреча с Шоном уже через двадцать минут… хотел поесть родного — так заказывай уже. Ван Ибо коротко оборачивается, чтобы буквально махнуть на Махта рукой и снова что-то тараторит, нехарактерно жестикулируя больше обычного. Ульрих решает отойти. Ресторанчик маленький, уютный и похож на лакированную шкатулку — везде темное дерево, диванчики винного оттенка, приглушенный свет, настенные гобелены с иероглифами и гравюрами китайских мастеров. Ну, или как европейцы себе представляют гравюры китайских мастеров. Со стороны кухоньки, у дверей которой Ван Ибо и терроризирует бабулю, раздается душераздирающий вздох и даже Махт улавливает в нём признаки согласия. Форт пал, Ван Ибо своего добился. Бабуля скрывается за дверью, а Ибо выдыхает «отлично». Он подходит ближе к Махту, который решил чуть ли не обнюхать один из гобеленов. Сунув руки в карманы, Ибо произносит на полтона ниже: — Они подают только разнообразные дим-самы… тут вообще кто-то в курсе, что это не про исключительно вонтоны? М-м… а мне нужна лапша. Махт даже не утруждает себя тем, чтобы вскинуть брови. Взглядом он все еще прослеживает рисунок на ткани: вот раскрывшиеся бутоны пионов, расхлябанные и пестрые; чуть правее нежная бирюза нитей сплетается в водную гладь, ветви дерева оголены, но на них угадывается россыпь почек. Почти что релаксация. Лапша. Махт сдается и уточняет ещё тише: — Зачем тебе лапша? Чтобы на уши Шону вешать? Ван Ибо пожимает плечами, пихает Махта в бок бедром, затем лезет за смартфоном. То ли на заставку глянуть, то ли действительно время увидеть. — Почти. У него же был день рождения, вряд ли он её ел. Махт хмурится и сдается окончательно, повернувшись к Ибо: — Где тут связь? Ибо чуть улыбается ему и хлопает по плечу, отходя обратно к кухоньке: — Немцу не понять, Махт, не понять… кстати, у тебя найдется наличными пятнадцать евро? Она не хочет проводить это через терминал, а с наличными у меня туго. Ван Ибо играется с фигуркой какого-то божка на полочке. Бородатый китаец в красном ханьфу, если дернуть за его черную бородку — открывает рот. Почти щелкунчик, мать его. Махт склоняет голову набок, выдерживая паузу, а затем уточняет, начиная спокойно, а заканчивая так, словно Ван Ибо ему в штрудель насрал: — Пятнадцать евро за лапшу? Билет на автобус до Дрездена стоит восемь, Ван Ибо. Что это за лапша?! Она её лично везла на челноках из Гонконга? Ибо, лапша не может стоить столько! Эта фрау тебя нагрела! Зачем Шону лапша за пятнадцать евро?! Ван Ибо старается подавить в себе желание гаденько похихикать. Сохраняет спокойствие, снова пожимает плечами, бросая: — Чтобы долго жить, Махт. На день рождения необходимо съесть лапшу долголетия, иначе никак, Чжань-гэ наверняка не озаботился этим. И хоть с опозданием, но съесть её важно. Эта «фрау» согласилась на позицию, которой нет в меню и да, лапша из её личных запасов. Так что это будет стоить пятнадцать евро. Я тебе перекину обратно, что ты снова такой бледный и красный одновременно? Прихватило твой панк...ре…панре… панкреатит? Видишь, я даже запомнил название твоей болячки, вот как ты мне небезразличен! Ульрих молча достает кошелек и так же молча сует его Ван Ибо. Если цена того, чтобы его жизнь стала «менее окитаенной» и все такой же стабильно паршивой всего-то пятнадцать евро, он заплатит. Но для лапши это все равно слишком много. И нет, Махт не стеснён в средствах и живёт в более чем достатке, ещё и алименты выплачивает стабильно, не говоря о всяких бонусах на «карманные расходы малышки» (какие могут быть карманные расходы у пятилетки еще вопрос). Но он немец. А лапша за пятнадцать евро — это нонсенс. Махт от души желает Шону ею не подавиться. В жизни редко происходит так, как планируешь. Даже в мелочах. Ван Ибо вроде бы не единожды уверялся в этом, но судьба вряд ли считала, что он достаточно хорошо усвоил урок. По его плану Сяо Чжань должен был быть к нему спиной. Ну, вы понимаете, как в фильмах. Он его по плечу хлопает, Чжань оборачивается, а там, — бац! — Ибо, еще и с лапшой. Ну не прелесть ли? Ага. Сяо Чжань заметил его с пакетом в начале тропинки. Ибо, ну, как в фильмах, рефлекторно решил спрятаться за стволом дуба, и тут же подумал о том, что он придурок. Выдохнув, он оперся о ствол спиной и решил посчитать до десяти, прежде чем выглядывать, в глупой надежде, что ему показалось. К тому же, Сяо Чжань — близорукий крот. Но блядь в линзах же. И этому «кроту» было не так сложно сойти с тропинки и обойти хренов дуб, чтобы спокойно поинтересоваться: — Ты… рехнулся? Ван Ибо сует ему пакет в руки. Бумажный пакет со все ещё теплой картонной коробочкой лапши. — С днем рождения, гэ. Там лапша. Сяо Чжань сжимает пакет, смотря на Ибо в отчаянной попытке осознать происходящее. Ван Ибо не уверен в том, является ли такой ступор добрым знаком, но на всякий случай взгляд не отводит. Он подмечает тень щетины на лице Сяо Чжаня, покрасневшие, словно от аллергии или хронического недосыпания, глаза. Отсутствие привычного «лоска», на смену которому пришел обычный свитер из H&M, потертые джинсы, какие-то кроссовки и пальто поверх. Сяо Чжань не выглядит растерянно, вроде и не злится. Он просто смотрит, не моргая. Что бы там ни было, Ван Ибо и так уже достаточно опозорился, чтобы ещё в землю смотреть. Он не выдерживает и выдает едва слышно «ну что?». Пакет с лапшой падает, потому что Сяо Чжань решает прижать Ван Ибо к дубу и нелепо ткнуться губами в его. Нелепо до того момента, пока Ибо не приоткрывает рот, прихватывая Чжань-гэ за шею. Надо отдать лапше должное — она не пострадала, хоть уже почти что остыла. Чжань старательно вытягивает её палочками из коробочки как можно выше и выше, затем опускает и да… всасывает, стараясь до последнего не кусать. В этом ведь и смысл такой лапши. Кусочки курицы, имбиря и шиитаке, Чжань вытаскивает отдельно, через раз пытаясь сунуть под губы Ибо, но тот отказывается, лишь подбадривая Чжаня есть упорнее и съесть «прям всё». Странно, Ибо был уверен, что будет нервничать, и так и было до того момента, как Чжань решил пойти в наступление. Это ничего не прояснило, но легче почему-то правда стало. От дуба они недалеко ушли — уселись на лавочку неподалеку и прежде всех вопросов, Ван Ибо сказал, что важно разобраться с лапшой. И, о чудо, Сяо Чжань просто согласился. Но вопросы все равно пробивались: — Где ты остановился? Ван Ибо вскидывает брови, вытянув ноги перед собой, затем наоборот выпрямляется, сцепив руки в замок. В сквере сейчас не так уж людно, время рабочее, да и в принципе местечко не выглядит особо популярным. Ибо переводит взгляд на Чжаня, ощущая удовлетворение от того, как шумно тот втягивает лапшу. — У тебя. Ладно, вернее я бросил шмотки у Махта и изначально я… собирался заняться темой с гонками…но это было типа прикрытием. Хотя я бы и всерьез погонял… м-м. В общем. Я не уверен, как назвать то, что между нами происходит, но… Сяо Чжань начинает втягивать лапшу с таким усердием, словно пытается заглушить слова Ибо. Вернее, так и есть. Ибо прищуривается и тянет чуть громче: — Но… я лапшу кому попало не покупаю и в другие страны не летаю, окей? И ты… явно мне рад, либо не ел месяц… Сяо Чжань чуть давится, но это не мешает ему прикончить остатки угощения. На дне коробочки остались ошметки грибов и тофу, их Чжань елозит по дну палочками, дожевывая порцию лапши во рту. Ибо наблюдает за этим какое-то время. Выжидает, но оказывается, что Сяо Чжань сейчас явно не тот, кто принимает решения. Ван Ибо забирает коробочку из чужих пальцев, как и палочки. Доедает тофу и грибы. В отличие от Чжаня, ему не нужно прожевывать до конца, чтобы говорить: — Я не знаю, во что именно ты влип. Понимаю, что всё это явно серьезно. Но я знаю, что справиться одному всегда тяжелее, чем с кем-то. Я не верю, что ты «предатель», «подстилка запада», и не верю, что твои деньги — результат махинаций. Если беспокоишься о моих проблемах из-за «знакомства» с тобой и тех плешивых статеек — все в порядке. Да, родители были не очень рады узнать, чем я зарабатывал на жизнь и подарочки для них, но все не так страшно. Особенно после того, как я отдал им значительную часть твоей «компенсации». А на мнения людей мне всегда было срать. У клуба вообще явка выросла в три раза, все хотели на меня глянуть. Чжань устало трёт у переносицы. Ибо берет паузу, палочки все изучают углы коробочки, цепляя мелкие остатки от лапши и имбиря. Чжань поворачивает голову, коротко облизнув губы — чуть печет от острого соуса, Ван Ибо явно выбрал «сычуаньские специи». Чжань вдыхает поглубже, как перед прыжком, а затем говорит. Размеренно и тихо. Простые слова, простые истины. — У меня есть компромат на всю верхушку. Ещё архивы, которые должны были уничтожить, но мой дед этого не сделал. Он состоял в… м-м. Определенной группе. Их цель — сохранение правды, во что бы то ни стало. Фотографии, документы, отчеты, списки. В целом у них получилось. Большая часть моих денег… грязные. Мне нужно было подниматься, стартовый капитал. Мне подумалось, молодому и зеленому, что грамотный и анонимный шантаж — отличная мысль. А потом… Если честно, до знакомства с тобой я знал, что с этим делать. Теперь… я не уверен. Знаю, что здесь в безопасности и должен… начать действовать. Передать информацию, некоторые вещи опубликовать, обговорить детали… Вместо этого я ем лапшу и выбираю диван в квартиру. А убежище попросил как представитель меньшинства, набрал документы о гонениях семьи, плюс покупка недвижимости и… ну, Махт подсобил, мы намекнули… если бы выдали реальную причину, уже бы сидел с паспортом… но и архивы бы уже были не у меня. Всё это… информационная бомба, неопровержимые доказательства и… не знаю. Дедушка хотел бы этого. Он положил на это жизнь, это важно. Но я… м-м. Ван Ибо дожевывает кусочек имбиря. Хрустит на зубах. Мимо них трусцой пробегает девушка в спортивном костюме, удерживая поводок с той-терьером. Собачка хотела бы остановиться, тявкает, но хозяйка против. Сяо Чжань ждёт какой-то реакции, прочищает горло, отворачивается, затем снова смотрит. Ван Ибо все ещё «втыкает в пустоту», затем поворачивается к нему: — Так выбрал? — Что? — Диван. Сяо Чжань чуть прищуривается и отрицательно мотает головой. Ван Ибо кивает, бросая палочки в коробку, затем косится на мусорную корзину, не до конца уверенный, в праве ли он бросать туда картон и дерево. А, была не была. Ибо тянется к мусорке и сует всё туда. Хлопнув себя по бедрам, он снова смотрит на Чжаня: — Начнем с дивана. Сяо Чжань тихо фырчит, отвернушись. Ему почему-то становится намного легче. Ладонь устраивается на его спине, где-то между лопаток. Ван Ибо наклоняется к его уху: — Ты с этим больше не один, гэ. Чжань чуть отклоняется, чтобы посмотреть в глаза Ибо. Ему очень хочется спросить «почему ты это делаешь?», но ему страшно, так что он молчит. По правде, даже если Ван Ибо на самом деле окажется кем-то, кто его предаст и всё это — большая игра, Сяо Чжань согласен. Пусть будет так. Он слишком устал играть, настолько, что «проигрыш» уже кажется спасением. Ван Ибо прерывает поток его мыслей, тюкая пальцем в щеку: — Надо тебя побрить. Если ты задаешься вопросом, откуда я такой прекрасный, охрененный и заботливый взялся — сам не знаю. Наверное я и правда рехнулся. Почему Берлин, гэ? Он плоский, кубический, странный. Промозглый. Тихий. Жуть, гэ. Сяо Чжань цокает языком: — А ты бы что предпочел? Ван Ибо пожимает плечами, а затем ляпает: — Любое место может быть прекрасным с хорошими людьми. Так что… покажешь мне за что любишь Берлин? Сяо Чжань тихо смеётся и кивает пару раз. Ибо приобнимает его за плечи и целует ближе к виску, добавляя: — И мы встречаемся, если ты не знал. Я так, чтобы ты официально в курсе был. Сяо Чжань фырчит снова, но не отрицает. Каким бы нелепым всё это ни казалось. Сяо Чжань думает: «Ты встретился мне в самое неподходящее и самое темное время. Чтобы осветить путь или чтобы сжечь дотла?». Ван Ибо снова целует его. Чтобы думалось меньше.