Любовь не платит по счетам

х х х

— Знаете, Сесил, это не ваше дело.

— Совершенно верно.

Поэтому оно меня и интересует.

Свои дела всегда нагоняют на меня тоску.

Я предпочитаю чужие.

— Оскар Уайльд

Шанхай Душно. Так душно, что пыль плывет в воздухе, словно в геле стеклянного шарика. В него можно было бы поместить Шанхайскую башню, приютить рядом Цзинь Мао и всемирный финансовый центр. Хенг представляет, как мелкие кусочки белого пластика лениво ползали бы за стеклом, прилипая время от времени к таким же пластмассовым бокам небоскребов. В детстве он мечтал о таких шариках, но так и не купил, даже когда мог себе позволить такую безделушку. Хенг совершенно не хочет выходить из машины. Духота поглотит его, как только откроется дверца. Последний залп жара перед ноябрем, когда вернутся дожди. Хенг по ним скучает. — Ты можешь не идти. Глупое утверждение. Прозвучало бы еще хуже, если бы Фэй сказал «ты можешь остаться». Хенг смотрит на здание суда и морщится. Тянется к бардачку. Там Хань Фэй хранит для него подарочек в виде пачки сигарет. Трав в них больше, чем никотина и табака. Хенгу разрешено курить в салоне. Хенгу разрешено звонить в любое время. Хенг имеет право спрашивать больше, чем нужно, и даже получать ответы. Хенг — причина, по которой Хань Фэй ведет свои дела по всему миру из пригорода Шанхая вот уже считай месяц. Хенгу страшно, как много прав он имеет, узнавая господина Ханя всё ближе. В его мире все состоит из четких кубических фигур, приказов, отчетов, расчётов, изящных головоломок, рутинно принятых решений на миллионы долларов, затрагивающих сотни тысяч жизней. Для этого мира Ли Хенг — воплощение хаоса. Хенг может проснуться посреди ночи, чтобы разбудить и потащить пить виски с карамелью на кухне, рассказывая о том, как в детстве гнался за собаками, укравшими его самодельного летучего змея. «Собаки лаяли и рычали, но были не такими страшными, как другие дети». Хенг может кусаться, целоваться, снова кусаться, а затем закрыться на балконе, чтобы курить «полезные сигареты» и не разговаривать до вечера следующего дня. Хенг всё носит в себе тяжкий груз, даёт его увидеть краем глаза, но не помочь поднять. Как сейчас. Хенг может сказать «ты себя блядь богом считаешь?», а затем заблокировать ворота, чтобы Хань Фэй не уехал. «Я еду на встречу, а не от тебя». Хенг спрашивает прямо: «Зачем тебе весь этот цирк?». Хань Фэй отвечает: «Я купил на него билет в один конец». И не понять, у кого из них больше власти. Вместо перетягивания каната, они занимаются греко-римской борьбой с проникновением каждый хренов день. Вам смешно, а именно так однажды пришлось объяснять Айле те звуки, что доносились рано утром из мансарды, оборудованной под тренажерный зал. Намёк был понят, судя по совершенно идиотскому смеху. Как будто и так не ясно было. А еще его мать души не чает в Хань Фэе. Но это то, о чем думать не хочется вообще. Старушка привязалась. Хенг не успел понять, как допустил это. И разве это не баг в системе под названием Альцгеймер? Зажигалка щелкает. Терпкий дым почесывает глотку, стелется по салону, его туман четко виден на фоне черной кожи кресел. Хань Фэй глушит двигатель, Хенг следит за его пальцами, напоследок ласкающими руль. Фэй говорит тише, выбирая тот тон, из-за которого Хенг всегда хочет перетечь на его колени и послать мир к ебени матери: — В холле тебя ждёт Чжао Шэн. Он будет настаивать на присутствии во время этого… слушания. Ты имеешь на это право, тебе и не нужно ничего говорить. Он сам разберется. Говори только правду, и всё. В ней нет никаких зацепок. Хенг выдыхает рассеянный дым, прикрыв глаза. Он чуть усмехается: — Правду. Я в том положении, когда знаю слишком много, чтобы звучать органично, и слишком мало, чтобы защитить. Дерьмо. Хань Фэй ничего не говорит. Он поворачивает голову, чтобы мысленно сфотографировать этот момент для себя. Его личная коллекция снимков, которая и не снилась никакому таблоиду. Хенг коротко ведет по губам языком, съедая привкус вишни от гигиенической помады. — Если я сейчас посмотрю на тебя, то опоздаю на это представление для дебилов. А ведь у меня там главная роль, Хань-гэгэ. Хань Фэй не скрывает тень улыбки, и не отворачивается. — Так не смотри. Буду ждать в кофейне на углу. Хенг кивает. Дверца открывается, впуская вязкий, горячий воздух в салон. Хань Фэй наблюдает, как Хенг, все ещё покуривая, поднимается по ступенькам. Невысокие каблуки его ботинок от Saint Laurent гарантируют эффектный стук, как только он ступит на мрамор «храма правосудия». Хенг замедляется у мусорки. Вдавливает недокуренную сигарету в серебристую эмаль. И всё же оборачивается. Очередная глупость, ведь стекла тачки тонированы. Хенг не видит, как Хань Фэй продолжает смотреть на него, но он знает этот взгляд. [Запись беседы с господином Ли от 17.10; длительность 00:16:03. Ответственный за проведение беседы: Цин Суймин Присутствующий со стороны ответчика: Чжао Шэн, адвокат, лицензия 09878, HFiinternational]

<…>

— Как долго вы сотрудничаете с Сяо Чжанем? — М-м…не то чтобы мы празднуем годовщины, но где-то уже лет восемь. Девять? Наверное девять, да. — Вы знали о его счетах в банках таких стран, как Германия, Италия и Швейцария? — А вы знаете о цвете белья своего начальника? Могу поспорить, это сиреневенький. — Первое предупреждение, господин Ли. Содействуйте расследованию, а не наоборот. — Это даже не официальное слушанье. Это неофициальный допрос. Ладно, хорошо. Нет. Не в моих привычках совать нос в чужие дела. — Вы регулярно получали разные суммы из фонда Сяо Чжаня «DayToy» на протяжении трех лет. Затем перерыв в два года. И еще год ежемесячных взносов. Что вы можете сказать об этом? — Фонд Сяо Чжаня помогает людям индустрии медиа и индустрии моды на начальных этапах и в сложных ситуациях. Вы ждёте продолжение? М-м, окей. В начале я был в стеснённых обстоятельствах и Сяо Чжань помог мне встать на ноги. Устраивал на съемки, проводил их сам, помогал в поддержке моей семьи. А через два года я был в сложной ситуации. И фонд снова пришёл на помощь, как и ещё тысячам людей, о которых никто не думает. Мало кто может представить, что на самом деле переживают даже просто модели в этом бизнесе. Психические, пищевые расстройства. Эмоциональное и физическое насилие. Эксплуатация. Глянец — штука красивая, но порой за ним буквально скрыты загубленные жизни. — Ваша жизнь не была таковой до того, как вы связались с глянцем? Вовлечение в проституцию и укрытие проституток преследуется по Уголовному кодексу КНР, лица, непосредственно покупающие и продающие секс-услуги, преследуются согласно административному кодексу. Вы знаете, так ведь? — Славно-славно, как хорошо, что это не имеет ко мне никакого отношения. Вовлечением не занимался, укрытием тоже, покупать и продавать — нет. Другой вопрос, что я был товаром. Гнилые финики не виноваты в том, что сгнили. — Ваше замечание не имеет значения в рамках расследования. Также вы год пролежали в клинике в Штатах. Оплата лечения была произведена из того же фонда. Есть пояснения? — Это вот как раз и была та самая «сложная ситуация» в тот второй раз. Мне стоило сначала пройти реабилитацию, прежде чем браться за работу, но смекнули мы об этом позже. Какое отношение это имеет к делу? И какое вообще тут дело? — Вопросы здесь задаёте не вы. Ваша мать, Ли Линг, была частью группировки сопротивления. Госпожа Ли была осуждена за антикоммунистические действия, но затем освобождена от службы в трудовом лагере в связи с опровержением приговора. — М-м. Да, она успела угробить здоровье и психику, но да, была освобождена. Как и многие в то время. Там не написано, как именно пришлось служить моей матери? — Отвечайте на вопросы кратко и по делу, господин Ли. Вы знали о том, что ваша мать была частью той же группировки, что и дед господина Сяо? Она принимала непосредственное участие в нескольких операциях по попытке убить членов партии. Но затем вовремя одумалась и сдала зачинщиков полиции. Это позволило в дальнейшем рассмотреть её действия с точки зрения предупреждения антикоммунистических терактов. — Моя мать не всегда может связать и двух слов, а меня считает кем угодно, но не своим сыном. Я расстался с ней еще задолго до того, как её сун… призвали отрабатывать за ложные обвинения. А затем у неё развилось множество разных заболеваний. Так что о прошлом своей матери и её деятельности я знаю ничтожно мало. Могу предоставить вам папку её истории болезни, она толщиной с бивень моржа. — Это будет уместным, вышлите копии. — Вас не смущает, что это личное дело? История болезни? — Когда дело касается расследования в защиту государства, ничего личного не существует. — М-м. Я учту. — Мы находим весьма сомнительным то совпадение, что внук главы группировки сопротивления, помогает сыну госпожи Ли, которая очистила своё имя спорным образом. Ваша мать никогда не упоминала название «Ангелы Шанхая»? — Совпадения всегда странные, на то они и совпадения. Нет. Впервые слышу. Мы родом из Чунцина. Кстати, приятно, что вы решили мотать мне нервы здесь, а не выдернули в Пекин. — Это никак не связано с вашим удобством, господин Ли. Настоятельно просим вас оставаться в Шанхае, возможно, что вас ещё не раз вызовут. — Жду не дождусь, в этом месяце я абсолютно свободен. — До свидания, господин Ли.

<…>

Чжао Шэн — выше Хенга на голову, ему бы в баскетболисты, а не адвокаты, — придерживает для Хенга дверь, когда тот влетает в туалет Шанхайского суда. — Вы должны быть более сговорчивым, господин Ли. И говорить меньше. Любое ваше слово… — Ты мне и отливать помогать будешь? — Я лишь говорю, что вы поступаете недальновидно, когда огрызаетесь. — Сколько Фэй платит тебе, чтобы учить смиренно лизать чужие жопы? — Я не приму это на свой счёт только потому что вы явно расстроены сейчас. — В психоанализе от тебя было бы больше пользы. Хенг подносит руки к крану и тот автоматический выдает струю еле теплой воды. Он с остервенением трёт пальцы, забыв использовать мыло. Шпала по имени Шэн все ещё стоит рядом, перехватывает кейс другой рукой и продолжает участливым тоном: — Они не привлекут вашу мать к ответственности, господин Ли. Им нужен Сяо Чжань. Хенг наконец-то взмыливает пену на своих руках. Густо пахнет сладким персиком. Отвратительно. Мыло смывается очередным потоком воды, Хенг выпрямляется, и вместо бумажной салфетки — брызгает с пальцев в сторону господина Чжао. — Брысь-брысь. Мне хватает мозгов понять, что мою старушку никуда не загребут. Но мне не нравится то, что происходит и к чему идёт. Твой рабочий день окончен, нет? Оставь меня. Мне надо собраться. Ну же. Пожалуйста? Шэн немного медлит, но всё же кивает. Дверь за ним закрывается с легким хлопком. Хенг решает умыться, чтобы хотя бы частично смыть с себя паскудное чувство, не поддающееся определению. Ему не страшно, ему скорее противно. Хенг не любит чувствовать себя пылинкой, которую потехи ради решили рассмотреть сквозь лупу. Хенг не любит вспоминать, кем был до того, как стал собой и обрёл жизнь. Настоящую жизнь. Хенг не любит, когда некто угрожает ему и близким от лица махины государства, которая так же может пережевать и выплюнуть того, кто ему служит. Хенг ненавидит непробивную, инертную, комфортную тупость. И знает, что страшнее неё ничего нет. Она неуверенно зовёт его у самого выхода — Хенг почти что толкнул турникет. Обернувшись, он узнает это лицо, хоть не видел никогда прежде. Просто потому что на самом деле узнает в нём кого-то другого. Ван Ибо очень похож на мать. Коридоры и холл начинают оживляться. Хенг смахивает с себя легкое оцепенение и подходит ближе, уводя женщину за собой к окну. Шум нарастает, словно поток реки: люди выходят из кабинетов, громко переговариваются, турникет пищит каждые пару секунд, впуская и выпуская посетителей и сотрудников. Верно, время близится к обеду. — Простите, вы уже уходили… я узнала вас, и решилась окликнуть. Меня зовут Ши Сяолун. Хенг пытается сообразить, что в принципе могла забыть мать Ван Ибо в Шанхайском суде, и предположительные ответы не очень радуют. Он чуть нервно улыбается и кивает. — Вы здесь… почему вы здесь? У Сяолун замечательный оттенок волос — топленая карамель. Она сжимает перед собой маленькую сумочку, в ней мог уместиться только смартфон, может, помада. На ней юбка-карандаш, блузка оттенка слоновой кости, маленькие гроздья сережек из жемчужин. И вопреки внешней робости, Хенг интуитивно чувствует, что эта женщина близка к нервному срыву. — Мы с мужем здесь вместо сына… я видела вашу совместную фотосессию в Vogue. Очень красиво. Ванцзе… то есть, А-Бо сейчас не в Китае… муж знает где, но не говорит мне, чтобы я не сказала лишнего, если что. Мои мальчики любят скрывать от меня многое. Думают, что так я волнуюсь меньше. — Глупцы. Простите им это. Хенг старается выдавить из себя участливую улыбку. Что он может сказать этой женщине? Из последнего разговора с Чжанем он не слышал ничего о местонахождении Ван Ибо. Только то, что к тому приедет Махт. Неужели улетел вместе с ним обратно? К Чжаню? Да почему неужели. Очевидно, что да. Сяолун согласно кивает и смотрит куда-то в коридор, затем снова поворачивается к Хенгу. — Я совсем не понимаю, что происходит, господин Ли. Но я рада, что вместо сына, будут… беседовать с нами. Он не очень сговорчивый и мог бы быть грубым. Не любит, когда давят… никогда не любил. От этого немало проблем…а его упрямость. Он до сих пор не принимает нашу помощь, считает себя виноватым, что не оправдал наших надежд… мастерская его дурацкая… мне никак не удается поговорить с ним по душам. Я… ох, простите. Хенг решается на легкий жест — коротко сжимает плечо госпожи Ши и кивает, тут же убирая руку. — Вам не о чем беспокоиться, госпожа Ши. Ван Ибо замечательный молодой человек, отлично проявил себя на съемках, а вся эта ситуация… она никак его не касается. Эти люди… просто исполняют свою работу, должны побеседовать с максимальным количеством людей, хоть как-то… знакомых с Сяо Чжанем. Ничего личного. Сяолун кивает пару раз, снова переводит взгляд в коридор, видимо на дверь, за которой был её муж. Кивнув еще раз, только куда медленнее, она спрашивает тише: — Господин Ли… этот Сяо Чжань… что из всего о нём — правда? У Ван Ибо хороший… радар на людей. Он видит ложь и лицемерие всегда, поверьте, я, как мать… знаю это отлично. На губах Сяолун появляется горькая усмешка. Хенг выдерживает паузу и снова слегка сжимает её плечо: — Во всём нет ни слова правды, госпожа Ши. Сяо Чжань — хороший человек. Это единственная правда. Усмешка становится неуверенной улыбкой и Сяолун кивает опять, слегка похлопав Хенга по руке. Он добавляет «всё будет в порядке». И она ему верит. Хенг решает остаться до того момента, когда из кабинета выходит господин Ван, и Сяолун принимает свою «эстафету» допроса. С отцом Ван Ибо Хенг не рискует встретиться взглядом, и наконец-то проходит через турникет, чтобы выйти из здания. Духота отступила, но не намного. Хенг доходит до кофейни, успевая чуть взмокнуть. Хань Фэй сидит у окна, развернув перед собой New York Times самым наглым образом. При этой картине в Хенге просыпается нежность, и в этот раз он не воспринимает её в штыки. Плюхнувшись напротив, он замечает, нарочно добавляя ленцы в голос: — Ты настолько старомоден? Где ты вообще нашёл эту газету… Хань Фэй складывает печатную простыню привычным для себя жестом, чуть усмехнувшись. Такое себе джентльменское оригами. Официант подходит к столику, чтобы поставить перед Хенгом тарелку с эклерами и чашечку кофе. Хенг ничего не заказывал и есть не хотел, но негласное правило в их тандеме гласило: если Хань Фэй тебя кормит, будь добр — ешь. У господина Ханя явный пунктик на тему еды. Хенг уныло тычет маленькой вилкой по эклеру, лимонный крем бесстыдно выталкивается из мелких дырочек. — Кейс на ножках успел рассказать тебе о моем поведении и это сладкое — наказание, да? Хань Фэй качает головой и тянется к Хенгу через столик, чтобы убрать прядь за ухо. Выбилась из его «прически» в виде неряшливого пучка. Хенг откладывает вилку и берёт пирожное пальцами, чтобы откусить сразу половину. Хенг думает, кто в его жизни хоть раз проворачивал такой жест в публичном месте — проявление заботы и бесcкомпромисной нежности, когда чужие пальцы ласкают за ухом после того, как убрали прядь. Правильный ответ — никто. Ещё правильней было бы сказать — только Хань Фэй. — Я встретил маму Ван Ибо там… очень приятная женщина. Надо при случае сказать Ибо, что тот засранец. Я тут понял, что ничего не знаю о твоих родителях. Поделишься? Хань Фэй откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, коротко глянув на часы перед этим. Пожав плечами, он говорит спокойно: — Брак по расчету. Отец — японец. Мама китаянка. Живы. Хенг прожевывает эклер, тянется ко второму, разламывая его и протягивает вторую часть Хань Фэю. Тот не хочет пачкать руки, так что принимает угощение сразу ртом. Хенг хмыкает. — Многое объясняет. — Например? — Холодный снаружи, но горячий внутри. Хань Фэй вскидывает брови и Хенг не может удержаться от тихого смеха. Фэй думает, что уточнение не так уж важно. Главное, что Хенг искренне улыбается и снова пытается накормить его эклером, чтобы самому досталось меньше.