Любовь не платит по счетам

х х х

Where you go I go What you see I see I know I'd never be me without the security

Of your loving arms

Keeping me from harm

Put your hand in my hand And we'll stand

Шанхай Есть определенные вещи, которые, как мы думаем, нас никогда не коснутся. Ли Линг трёт переносицу косточкой большого пальца, на середине движения не совсем понимая, зачем она это делает. Это не её жест, это его привычка. Нельзя демонстрировать своё замешательство, тогда взгляд девушки… Айлы, становится обеспокоенным. Беспокойство — последнее, что госпожа Ли хотела бы вызвать в других. Ли Линг чуть улыбается и кивает, хоть та ничего не говорила. Айла чистит яблоко, чтобы натереть его на мелкой терке. Приготовить для Лили яблочное пюре. Четыре яблочка, брызг лимонного сока, одна ложка сиропа без сахара. Под шумок такого завтрака, она всегда даёт госпоже три таблетки. Кроме очевидного состояния её мозга, есть и обычные сопутствующие проблемы старости. Скачки давления, отложение холестерина в просветах сосудов; ноги мерзнут до онемения, левый глаз слепнет, пока правый тонко ноет, отдавая болезненной пульсацией куда-то в затылок; сердце шалит, покалывая за грудиной. Сердцу неспокойно. Мы сочувствуем тем, кто эти вещи имеет, и/или осуждаем их, говоря жуткие банальности. Не больше, не меньше — словесные обереги. «Не надо было так поступать». «Сам (а) виноват (а)». «Выбор есть всегда». «Не всё так однозначно». «Со мной такого никогда бы не произошло». «Думать надо было». Сюрприз: это ложь. Полезная для оппонента, губительная для жертвы, бесспорно, выполняющая ряд функций. Ложь. Одобренный обществом механизм защиты. Ли Линг живёт с постоянным чувством беспокойства, которое шепчет ей, что она забыла нечто важное. Этот голос, живущий глубоко в подкорке, становится то громче, то тише, но никогда не умолкает. Словно шум волн. Лижет берега воспоминаний Ли Линг, шипит густой пеной, пытается проникнуть глубже и глубже, забирая сушу в свои воды. Даже во снах, Ли Линг постоянно бежит, совмещая два в одном: побег и поиск. Ли Линг рыщет по комнатам, вскрывает ящики, роется в сундуках, прячется в погребах, закрывая ладонью нос и рот; несётся через лес, позволяя ветвям хлестать по лицу, вбирать её кровь, как дань за убежище. Ужас заключается в том, что она не знает от чего бежит и что ищет. Быть может — кого? Мы откупаемся от этих вещей, в постыдной надежде, что нас это «лихо» обойдет стороной; реже — искренне пытаемся помочь. Да, реже, но всё же бывает. Обоюдно бесценные моменты в жизни. Когда кто-то действительно протягивает руку, зная, что её могут и отрубить. Айла ставит плошку с яблочным пюре перед Ли Линг. Та опускает во фруктовое пюре деревянную ложку, черпает побольше и осторожно устраивает массу в своем рту. Разве это не все, что требуется? Ах, да. Надо жевать. Утомительное занятие, и жевать-то особо нечего, но как иначе можно что-то проглотить? Это называется «кушать». Кушать, чтобы жить. Иронично. Когда-то Ли Линг боролась за то, чтобы иметь плошку риса в день, а теперь — заставляет себя есть трижды, воротя нос от приема пищи по вечерам. Таблетки Айла мнёт в ступке. Затем она вытряхнет порошок в стакан и зальет теплой водой. Чтобы госпоже Ли было легче справиться. Сначала Айла вскрывает капсулу и высыпает белесую пудру, затем кидает в ступку остальные таблетки — одна круглая, кремовая, с резьбой посередине, а вторая совсем маленькая, лазурного цвета горошинка. С завтрашнего дня добавится еще одна. Среднего размера, розовая, с выдавленным треугольником на округлом боке. Экспериментальные таблетки из Швейцарии, прошли три этапа тестирования, дают хорошие результаты. Подарок господина Ханя. Одна такая таблетка стоит как все органы Айлы вместе взятые. У них есть запас на полгода каждодневного приема. Никто не обещает излечить Альцгеймер, это невозможно. Тормозить развитие — всё, что может делать человечество. Стягивать в ошейник, привязывать к титановой балке, не пуская за границу полного забвения. Ли Линг поглаживает перстень на безымянном пальце. Подушечка пальца давит на выпирающие черты иероглифа 爱. На месте этого перстня должен быть ободок белого золота с мелким рубином. Ли Линг выбросила это кольцо давным-давно, дала поглотить водам Янцзы. Река забрала его тело, Ли Линг отдала его душу. Она снова забывает жевать. Чувствует теплую, пухлую ладонь Айлы между лопаток, поднимает голову, вопросительно вскинув брови. Это комично, если не знать контекста — щеки старушки набиты яблочным пюре, помада смазалась у уголка губ, глаза выражают недоумение, будто бы Айла сказала нечто из ряда вон. Филиппинка мягко улыбается и говорит тихо: «Прожуйте, госпожа Ли, и не забудьте запить, а потом мы пойдем смотреть на розы, сегодня солнечный день, надо ловить момент, госпожа». Верно. Завтрак считается побежденным, когда Лили кладёт деревянную ложку в пустую плошку, а на дне стакана есть лишь пару крупиц от целебного порошка. Кончики пальцев аккуратно разглаживают переносицу, он мягко обхватывает ладонями лицо, большие пальцы едва надавливают, чтобы оставить ямки за ушами. Хенг решил вылепить лицо Хань Фэя заново, прикрываясь искусством массажа. Хенг хотел бы иметь возможность оставить свой след на нём. Что-то вроде едва заметного отпечатка пальца на коже век, пока он разглаживает их едва касаясь. Папиллярные узоры собственного присутствия, которые не увидишь просто так. У Фэя густой, низкий голос, он шепчет хрипло. В этом нет страха спугнуть, есть лишь обозначение присутствия и готовность принять, что бы там ни было. — Ты хотел мне что-то рассказать. Хенг перетекает пальцами к шее. Одна ладонь остается там, чувствовать пульс и тепло, пока другая поглаживает по груди. Иногда Хенг тянет завитки смоляных волос, оцарапывает у сосков. Хань Фэй не открывает глаза, как он и просил. Хенг шепчет: — Все ещё хочу. Хань Фэй молчит. Его ладони скользят по бедрам, оглаживают мягкую кожу, замирают после легкого сжатия. Хенг не знает, каким будет его взгляд, когда придёт время все же посмотреть на него. Но вряд ли прежним. То, что он увидит в них — определит ход всего, что будет после. Хенг усмехается своим мыслям, коротко ведет языком по верхней губе. Ну-ну, поигрались и хватит. Хватит для того, чтобы вспоминать до конца жизни и нежно улыбаться. Хватит. Заправляет выбившуюся прядь за ухо. Начинает едва слышно: — Я хочу… сделать кое-что. Вряд ли будет лучшее время и лучший повод. Но прежде чем я сделаю это… я хочу рассказать. И тогда ты уже сам решишь, связываться тебе с этим или нет. Слушай и молчи, ладно? — Господин Лян Хунчжин любит мальчиков в женском, Дурнушка! Неси чулки… не беспокойся, малыш, сейчас я научу тебя с ними обращаться, но если порвёшь — снесу тебе твою красивую головушку, ясно? Вэйвэй никогда так не поступит. Хенг знает это. Хенгу пятнадцать. Уже как год он знает это. Что бы ни говорила Вэйвэй, как бы ни бранилась, она не обидит его. Будет греть по ночам, не даст бить, не даст морить голодом, не даст тягать за уши, вышвырнет клиента вон ровно в оговоренный час. Сделает всё, чтобы Хенг не сошёл с ума. Он боится спрашивать, почему она так добра с ним, в то время как другие девочки и мальчишки страдают куда больше, даже если и представляют собой ценность. Хенг вспоминает свежий шрам на лице девушки во время завтрака. Кожа постоянно расходилась. Сукровица и кровь сочились, образовывалась капля, оставляющая потек. Девушка размазывала всё по лицу и продолжала есть, словно голодная псина, пока не получила подзатыльник. Ей прилетело «сама виновата» от старшей. «Теперь тебя будут хотеть меньше господ и цена будет меньшей, дура, а значит психов и больных будет больше! Неужели было так трудно не сплюнуть?! Ты ешь это дерьмо, на вкус оно не могло быть хуже!». Хенг прошёл «отбор» — он сидел за отдельным столом вместе с теми, кого считали «элитой». Он был слишком красив, хорошо разговаривал не только на своем диалекте, но и на кантонском, понимал японскую речь, умел заваривать чаи, не боялся и вёл себя разумно. Вэйвэй взяла его под опеку с первого дня и долго тянула с «дебютом». Она хотела выторговать как можно больше денег. Ей удалось. Хенг не знает точной цифры, знает только, что кроме денег, глава получил выгодное покровительство и что-то там ещё. Для Хенга это ничего не значило. На самом деле он был не так напуган перспективой того, что с ним сделают, как тем, что он не справится, или этот мужчина заметит неладное. Это «неладное» заключалось в том, что пока Хенг послушно делает всё, что ему прикажут, госпожа Вэйвэй сидит за стенкой, курит сигареты и жмёт на маленькие кнопочки пульта. И все мелкие мошки-камеры, установленные во всех углах и со всех периметров, делают снимки. Она выбирает момент — спустя пятнадцать минут после того, как дверь в комнату Хенга закрывается. Нажимает чаще, пока слышит правильные стоны. Их они с Хенгом репетировали каждый день. Вэйвэй говорила, что в какой-то момент ему и правда может понравиться, если он расслабится достаточно. В этом нет ничего плохого. Так себе утешение. Хенг был единственным, кто знал, что тело не предает его, если он кончит — это просто физиологическая реакция. Как если почесать в носу — ты сразу чихнешь. Это не значит, что ему правда нравится задыхаться с ремнем на шее, лизать чужие ноги, сосать пальцы и вялые сардельки до крепости. Девочкам было куда хуже. У них всё работало иначе. Хенгу повезло, потому что он знал и до этого — мужчины ему нравятся. В первый раз он осознал это лет в десять. Они с мамой были на пляже. За ней ухаживал новый господин. Он устроил им пикник на жемчужном берегу Янцзы. Хенгу нравилось сидеть на его коленях, нравилось ёрзать и нравилось, как он пахнет. Когда Хенгу было тринадцать, он впервые осознанно сделал себе приятно, вычитав всё, что нужно, из тех статей, которые его мама вырезала из зарубежных жёлтых газет. Хенг старался представить девушку так, как было описано в каком-то из рассказов. Но в итоге представил того мужчину. Пляж. Полосатое покрывало. И всё, как надо, только с ним. Соседу по комнате, — Мышке, — имя которого Хенг так и не узнал, повезло меньше. Он был старше Хенга на два года и жил в этом доме на пять лет дольше. Он предпочел повеситься, чем продолжить жить так. Хенг помнит первую мысль, которая возникла в его голове, когда он увидел это тельце. Он понадеялся, что Вэйвэй никого к нему не подселит. Мышке не нравились мужчины. Мышка был влюблен в ту самую девочку-со-шрамом. Но Мышке приходилось ублажать всех, чтобы выжить. Вэйвэй правда никого не подселила. Хенга спасало то, что он бы страдал больше, если бы к нему лезли женщины. И то, что Хенг знал — на самом деле он здесь не для этого. И всё это закончится. Обязательно закончится. Он повторял себе это, словно мантру. И плакал лишь тогда, когда его господин-на-вечер желал этого. А так он запрещал находить себе повод. Хенгу семнадцать. Ад не заканчивается. С этого года Хенг перестанет отсчитывать время и потеряет ориентир на будущее. Примет здесь и сейчас. Продолжит «работать». Будет самым умным мальчиком. Цель сужается до «выжить любой ценой». Его член скукожен, как это бывает, но вряд ли измывающийся над ним чиновник со свисающим пузом омрачен этим фактом. Лысый, жирный хряк. Отец троих детей. Сын — официально, дочери не имеют паспортов и отосланы в деревню. Партийный деятель высшего звена. Просит называть его «нефритовым королем». Хенг стонет «нефритовый», выдыхает «король». Всё хлюпает и немного жжётся. У «короля» совсем маленький член, это даже на вторжение не походит. Круглые ладошки с пальцами-обрубками мнут ягодицы. Жжение — потому что он вечно норовит после члена сунуть в дырку свои пальцы с необрезанными ногтями. Хряку нравится, как это выглядит. Нравится, как всё хлюпает. Хенг послушно сжимает мышцы, словно так и жаждет запустить эти пальцы поглубже. Хряк слишком резко вталкивает свои пальцы. Чья вина, что дырка не может выглядеть такой «раздолбанной», как ему хотелось бы, если долбить нечем? Хенг предупреждающе шипит. Хряк не знает, но за такую порчу имущества с него стрясут вдвое больше. Но любые деньги стоят того, чтобы отыметь «пион» и хвастаться этим в джентельменском клубе, выкуривая премиум-сигареты. Это показывает твой статус, твое богатство, а еще, конечно же нужно приврать, что «мальчишка умолял меня остаться». Щелк. Щелк. Щелк. Микрофотокамера «Зодчий». Микрофотокамера «Зола». Диктофон «Мотылек». Игрушки, которые глава каким-то образом покупал то у русских, то за рубежом. Их становится всё больше и часть из них уже умеет записывать видео. Хенг ждёт, когда хряк кончит. Тот не любит, чтобы Хенг помогал ему чем-то, кроме своих стонов и игр с анусом, так что хорошо. Хенг вспоминает первого мужчину, который отымел его здесь за немыслимое количество денег и привилегии. Он был нежен. Удивительно, но он правда был нежен. Вэйвэй плакала, когда пришла к нему в комнату. Плакала и шептала что-то, что Хенг не мог разобрать. Она баюкала его в своих руках, а Хенг думал, что ему никогда не было так хорошо. Мужчина пах дорого, мужчина был аккуратен, мужчина целовал его везде. Мужчина называл его красивым, называл драгоценностью и ласкал так, как сам Хенг должен был уметь. Но ему не пришлось. Хенг подумал тогда, что понимает маму. Если с тобой хоть раз обходятся вот так — ты захочешь этого ещё и ещё. Щелк. Щелк. Щелк. Пион Хенгу набили на следующий день. Это было последним пожеланием того мужчины за ещё одну круглую сумму. Он назвал это подарком. В полдень к ним пришел старик, укутанный в синие одежды, и молча набивал этот цветок на лопатке Хенга. Иглой. Несколько часов, без перерыва. Тот господин назвал это подарком, на деле это было меткой, воровством возможности забыть, сколько бы лет ни пришло, кому Хенг отдался. Хенг плакал от боли, но молчал, позволив себе всхлипнуть только один раз. Удивительно, но тату не воспалилось. Оно зажило на нём, как и любая другая рана. Сейчас Хенг мог бы удалить этот пион. Ему предлагали множество раз. Даже в рамках «терапии». Но он отказывался. Когда слеза падает на грудь Хань Фэя, она все ещё теплая. Хенг ведет пальцами под глазами, привычным жестом перекидывает заплетенную косу на другую сторону. Да, Хань Фэй снова игрался с его волосами этим утром. Хенг сжевывает щеку изнутри, повернувшись к окну. Он говорит, что пришло время опубликовать все снимки и видео. Запустить на все порносайты, сервера которых не во власти страны. Мягко говоря, это точно отвлечет всех от Сяо Чжаня. Мягко говоря, это переиначит ход игры. И Хенг не пожалеет даже тех, кто покровительствует ему годами из страха. Всё это было не зря, и только так можно будет достичь истинного освобождения. Не только для него, но и для Ли Линг. Хенга забрали в уплату её «долга» взамен казни, хоть при таком раскладе — Лили лучше бы отдала жизнь. Они не знали, что забирая симпатичного мальчишку ради «утешения» компартии, они пускают лисёнка к главной лисице. До этого момента Ли Линг просто была неразборчива в мужчинах и выживала за их счёт, была возлюбленной того, кто боролся с системой, но чтобы выжить, могла его сдать. Что и сделала, рассчитывая на честную сделку — ей должны были вернуть «бельчонка». Иронично, но Ли Хенг оказался сыном своего отца. Неосознанно завершая начатое годы и годы спустя. Хань Фэй давно открыл глаза, хоть ему не разрешали. Хенг как раз поднимает голову, чтобы попросить его посмотреть, но Фэй уже смотрит. Пауза. Шанхай начинает барабанить по стеклам окон мелким дождём. Хенг ощущает давно забытый вид мерзкого оцепенения, а не адреналиновый всплеск. Оно забирается в брюшную полость, сковывает льдом, давит иглами изнутри, заставляя пальцы вмиг замерзнуть, а горло — сдавить. Кажется, еще минута, и не получится вдохнуть. Хань Фэй смотрит в его глаза, но Хенг не знает, что видит в них. На него никогда и никто не смотрел так, и он без понятия, что это значит. Ладонь Фэя ведёт по его животу, поглаживает солнечное сплетение. По правде, Хенг не знает, каких слов ждёт. Не знает, что можно почувствовать. Фэй был осведомлен о том, кем был Хенг, он просто не знал, что он хочет сделать. Это огромный скандал. Это страшный скандал. Большинству из тех, кто таранил Хенга годами, одаривал подарками и, порой, болячками, сейчас всего-то под шестьдесят. Все они сидят у главной кормушки, выдвигая лозунги чести, духа и высокоморальности. Хенг хочет взорвать настоящую бомбу. Ведь, когда корабль начинает тонуть, в характере таких людей помогать его топить, чтобы не дай боже крысы из трюма не перескочили на них. Грязь и осуждение, судебные разбирательства, крах карьер, компромат, что каждый имеет друг на друга — всё это польется рекой, выйдет из берегов и погребет под собой значительный кусок государственного аппарата. Первая фишка домино падёт. Хенг замирает на чужих бёдрах. Ладонь Хань Фэя находит его руку, чтобы сжать холодные пальцы. Хань Фэй спрашивает: «Лондон или Гонконг?». Секунда. Две. Три. Хенг снова умеет дышать. Он плавно укладывается сверху, выдерживая спокойный взгляд, в котором есть сталь, но направлена та вовсе не на него. Руки Хань Фэя прижимают его к себе, ладони гладят по спине, не огибая правую лопатку, пронизанную чернилами. Хенг шепчет в шею «Лондон», хоть на деле согласен на любую точку мира. Просто подальше отсюда. Через полтора часа, когда Хенг наконец-то согласится на завтрак (только если его приготовит сам Хань-гэгэ!), на все популярные в Китае порносайты будет загружено несколько сотен гигабайтов нового контента. Эксклюзивного и разнообразного, с красочными описаниями, над которыми трудилось множество фрилансеров. Лян Хунчжин будет очень удивлен, увидя себя в сорок пять, сдирающего зубами чулки с худощавого мальчишки. Его большие, зеленоватые глаза он вспомнит тут же, как и вылизанную им же, Лян Хунчжином, тату на лопатке. Человек, который всегда водил представителей партии в «защищенные места утешения», уже давно мёртв, как и его бизнес. Как оказалось, это не решило никакой проблемы и не обезопасило никого из дорогих гостей. х х х Берлин Близ трёх часов ночи. Ван Ибо сопит во сне. Сон на полу в не самый жаркий период года провоцирует легкий насморк, каким бы ни был высокий матрас. Чжань смотрит на профиль Ибо, поглаживая того по груди. Затем тянется к его запястью, чтобы глянуть на циферблат подаренных часов. Конечно же Ибо не перевел их. В Китае сейчас десять утра. Сяо Чжань оцифровал почти что весь архив. Начиная с задокументированных приказов об отмене эвакуации Нанкина, закрытию путей отступления для народа, заканчивая фотографиями уважаемых и доныне людей в не самых презентабельных ситуациях, рядом с не самыми желанными и уважаемыми людьми. Иногда Чжань отрывался от этого изнурительного занятия, чтобы повозиться с куда более приятными кадрами. Ван Ибо — произведение искусства, когда замирает на снимке. Чжань даже признаётся себе, что это его лучшие работы. И пусть мир никогда о них не узнает. Это — только его. Мир ему должен, хотя бы так. Сяо Чжань еще не дошел до списков ложно обвиненных. Он еще не готов увидеть там фамилии своих родителей, хоть знает, под какими номерами они там есть. Чжань поглаживает по тыльной стороне ладони Ибо, переплетает пальцы. Когда телефон вибрирует где-то на полу, он не хочет отпускать Ибо. Криво тянется левой рукой, пытаясь нашарить телефон. Успешно. Новое входящее сообщение. От: Ли Хенг Это меньшее, что я могу сделать. Не беспокойся, я не один. Мы все будем в порядке. Выбери другую страну. Не забудь тех, кого приручил, ты же хороший мальчик. До встречи, Чжань-Чжань