Любовь не платит по счетам

х х х

I've spent a lifetime running And I always get away But with you I'm feeling something That makes me want to stay

Берлин Вещи изнашиваются со временем, это справедливо буквально ко всему и каждому. Сколько ещё перепадов температур выдержит проводка? Никто не знает. Никто не думает и не засекает. Эти вещи просто происходят, и алгоритм решения прост: вещь изнашивается, даёт сбой, рвётся, портится или ломается, тогда её чинят либо меняют. Было бы удобно, если бы со всем внутри можно было бы поступить так же. Или есть определенные вещи, которые замене не подлежат? Оцифровать плёнку без специальных устройств, пользуясь обычным сканером от незаменимого canon, довольно просто. Главное — не вникать в то, что видишь. Не пропускать через себя. Прочь анализ, нельзя дать осознанию прорасти глубже, чем уже закопано. Сяо Чжань предпочитает работать в полумраке. В этой комнатушке нет окон, воздух холодный и немного едкий из-за реагентов (личные снимки Чжань проявлял по старинке), что важнее — здесь застыло время. Можно найти ориентиры при желании. Затекшая шея — прошло больше получаса. Онемела правая нога — плюс двадцать минут. Шипение и приглушенные биты хип-хопа — Ван Ибо вознамерился спалить кухню, значит время либо обеда, либо ужина. Отдельное спасибо за то, что тот никогда не спрашивает, что Сяо Чжань хотел бы съесть. Ван Ибо научился тому искусству, которое было недоступной опцией для всех, с кем Чжань имел «счастье» в виде отношений. Возможно потому что отношения он строил с женщинами, а спал с мужчинами? Но это слишком узкий вывод. Пахнет легким сексизмом. Берлин снова перетряхивает его мозги и установки даже по таким вопросам. Чжань позволяет ему, потому как мыслить во все из возможных сторон — его хобби. Это расширяет сознание. Суть в том, что Ибо даёт ему выбор без выбора, а не безбрежный океан возможностей. Чжань был благодарен этой манипуляции, так легко отдав бразды правления в его руки. Иногда хотелось ляпнуть «жёнушка», но он сдерживал свои порывы, даже в такие сложные моменты, как например: «В маркете скидки на суши и на что-то, что называется «шницель», огурцы я так побью, чем будем травиться, гэ? В Германии вообще существуют базары? Китайский квартальчик, чтобы были нормальные помело? Почему ты мне не сказал, что не ешь баклажаны? Ты должен придумать, что с ними делать теперь. Гэ, мы не будем выбрасывать еду. Значит верблюжий гуляш ты съел, а баклажаны не осилишь? Ладно-ладно, ой, ладно». «Гэ, если верить английскому переводу этого сайта, то они доставят за тридцать минут. Лапша или рис? Больше овощей? Пить? Сок или «комбуча»? Это что-то мексиканское? В смысле это вода из-под гриба? Интригует, но аппетита не вызывает… ты с утра только жалкий тост с кофе съел». «Ты гипнотизируешь телефон уже в третий раз. Мне взять трубку, или ты сам поговоришь? Перезвони ему, или я сам перезвоню. Давай я? Окей». «Мы остаемся тут, или мы уезжаем?» «Ты расскажешь мне сегодня или позже?» Расшифровка всего этого приблизительно такая: они по-любому будут кушать, это не обсуждается. Они — это «мы», а не «мне уехать или остаться?»; Чжань расскажет в любом случае, вопрос только в том, когда. Сяо Чжань не знает, как допустил это, и что Ван Ибо в нём увидел. Зато Чжань обнаружил в себе нечто другое. И это не даёт ему покоя. Самодельный отражатель никуда не годится, за эти дни тот порядком износился. Кусок склеенных картонок падает на пол, Чжань трёт шею и тянется за новым листом. Одна сторона картона белая, другая — серебристая. Черный маркер уверено прочерчивает линии по белой стороне, Чжань пользуется линейкой лишь дважды. В ход идут ножницы. Картон хрустит под натиском мягкой стали, словно тяжелые ботинки ступают на снежный покров. Занесло бы их к чертовой матери, как песком в Дубае. Но снег далеко, он вихрится на севере, не спеша укрывать собой страны Центральной Европы. Берлин затянуло сыростью. Та стекает по улицам, собирается влагой на окнах, сочится сквозь кирпичную кладь, заглядывает во все темные углы, оставляя за собой водянистый шлейф. Заставляет искать тепло. Чжань проверяет все надрезы, складывает картон серебряной стороной внутрь, сгибая в клиновидную форму. Настал черёд клея. Чжань знает, что справиться с этим без потерь — редкая удача. На среднем и указательном пальцах застывает клейкая жижа. Зато отражатель почти готов. Ему осталось высохнуть. Чжань не трогает пальцы, ждёт, когда можно будет отодрать клей парой резких движений. Другой рукой снимает очки и позволяет им повиснуть на цепочке. Сканер подсвечивает кадры на темном янтаре плёнки. Лента, заполненная людьми. Они держат таблички с номерами. Без имен, без фамилий, без возраста, без уточнений. Они могут считаться пропавшими без вести, жертвами пожаров, наводнений, внезапных остановок сердца, почему-то требующих немедленной кремации. Например, отец Чжаня считался пропавшим, а мать — «утечка газа, малец, трагическая случайность; нет, тебе лучше не видеть её, ты испугаешься». И когда они успели прийти на эту фотосессию? Чудеса, и только. Если свериться со списком, то номера с их табличек совпадают с лаконичным «антипартийная деятельность/сделка с западом». То, от чего отец бегал всю жизнь, догнало его. Перестановки в аппарате, легкая чистка, как демонстрация власти; подняли старые материалы, пересмотрели истлевшие дела. Захотели выслужиться перед начальством. Сделали всё правильно. Подстраховались. Навели порядок. Можно ничего не делать до следующей перестановки. Колода карт тасуется, пальцы вынимают джокера. Ван Ибо вскидывает брови и довольно улыбается. Чжань не говорит ему, что загадал туз червей. Чжань улыбается в ответ. Сканер гаснет вместе с настольной лампой, как и торшер в углу. Сяо Чжань остаётся в полной темноте. Из комнаты доносится шипение и «я почти прошёл эту миссию, что за нахрен». Временное отключение электричества не может длиться долго. От силы минут двадцать. Чжань мысленно хвалит себя за то, что стабильно копирует все материалы на сервер каждые десять кадров спустя. Мало ли что. Он упирается локтями в стол, прикрывает глаза, опустив голову. Пальцы мягко массируют у шейных позвонков. Мысли блуждают без цели, акварельными цветами вспыхивают непрошенные воспоминания. Чем сильнее пытаешься отогнать — тем они ярче, обрастая деталями. Папа приезжает радостным. От него пахнет рисовой мукой, чем-то кислым, как от капусты, и почему-то сливами. На нём белоснежная футболка. Чжань боится запачкать, хоть нечем. Папа с мамой привезли из города новые тетради и коробку грифелей для рисования. Чжань хотел бы зарисовать их улыбки. Мама разрешает сидеть у неё на коленях. Она пахнет цветами и сахарным печеньем. То крошится в пальцах. Папа тянется к нему, чтобы вытащить из-за уха маленькую монетку. Такие Чжань никогда не видел. Она не из их страны, так говорит мама. Чжань все ещё хранит её с того дня. Это пять центов. Пять центов, на которых многие годы спустя появится пятнышко запекшейся крови. Монетка будет казаться грязной. Но эта «грязь» — прощальный подарок от отца. Ночь. Краткий вскрик, оборванный вой. Хлопок. Шины утопают в рыхлой земле, дороги размыло дождём. Перед тем, как пропасть, людям всегда простреливают плечо? Перед тем, как пропасть, людей всегда заталкивают в машины? Стук в дверь заставляет чуть дёрнуться, выныривая из омута памяти. Ещё бы чуть-чуть, и Чжань вскипел, но, как и с молоком на плите — убавь огонь, и катастрофы удастся избежать. Чжань научился этому мастерству. Убавлять огонь. Ибо прочищает горло, доносится глухой, хрипловатый шепот. Когда мир погружается во тьму, большинству свойственно становиться тише. — Гэ… выйдешь ко мне? Чжань уже достаточно привык к темноте, чтобы ни во что не врезаться. Дверь немного скрипит, когда он открывает её. Ибо светит ему в лицо фонариком телефона, опускает руку, бурча «извини», тут же добавляет: — Это надолго, как думаешь? Чжань чуть улыбается и отрицательно качает головой: — Вряд ли. Дом просто старый. Наверняка фрау с первого этажа уже вызвала бригаду и будет брать их измором. Пойдем, у нас есть свечи. А ты всё спрашивал, зачем нам три пачки по сто штук, и что, что скидка… Ван Ибо издает нечто среднее между фырканьем и смешком. Он берёт Чжаня за руку, привычно переплетая пальцы. Не столько из-за темноты, сколько из-за того, что соскучился. Хоть они практически заперли себя в одной квартире, Чжань пропадает в проклятой комнатушке большую часть дня. Выползает под вечер, говорит мало, и, кажется, заменяет любые попытки в разговор сексом. Сначала Ибо этого не понимал, но теперь практически лишился сомнений. Интересный способ ускользать от неизбежного, Ибо даже одобряет в каком-то смысле, так что пока не давит и даёт всему идти, как идёт. Света нет уже двадцать три минуты и сорок семь секунд, если бы кому-то вздумалось засечь время. Например — дотошной фрау с первого этажа, вполне в её характере. Зато эти минуты, что продолжают накапливаться, вычтут из оплаты электричества за этот месяц. Когда дело касается денег, ничто не бывает «излишним». Точность — залог успеха. Сяо Чжань говорит «мое время показывать фокусы». Ван Ибо заинтригован, это выражается в чуть вскинутых бровях, сам он все еще занят — пытается прожевать свинину. Та холодная и почти что резиновая, её спасает только горчично-медовый соус. Ибо запивает мясо остывшим чаем, чтобы не подавиться, переставляет пару свечей ближе к краю низкого столика, ерзает по подушке. Они стащили парочку с дивана, стараясь устроиться на полу с комфортом. Подоконник заставлен свечами покрупнее в импровизированных подсвечниках — откуда-то взявшие стеклянные баночки и стандартные икеевские стаканы. Воск стекает и капает на темное дерево, постепенно застывая кремовыми кляксами. Чжань тянется за тонким журналом. В нём множество купонов для супермаркета, их принято вырезать и предъявлять на кассе, чтобы получить скидку. Ибо наблюдает, как Чжань вырывает страницу. Поглаживает по шероховатой, дешевой бумаге. Сгибает узкую полоску, проводит ногтем, чтобы оторвать с характерным треском после. Он кивает на всё тот же подоконник, говорит одними губами «степлер», пока скручивает ленту. Ибо, словно ассистент на операции, подаёт нужное. Краткий щелчок. Сяо Чжань демонстрирует ему чудо: — Лента Мёбиуса. Петля с одной поверхностью и одним краем. Ибо чуть прищуривается, склонив голову набок. Он рассматривает не ленту, а Сяо Чжаня. Тот улыбается с какой-то особой нежностью, Ибо впервые наблюдает её на этих губах так явно. Чжань ловит его взгляд и протягивает руку, будто бы собираясь пригласить Ибо куда-то. Не раздумывая, тот протягивает ладонь в ответ. Чжань руководит им, заставляя подушечку указательного пальца блуждать по ленте, пропечатанной немецкими словами-обрывками: — Если бы твой палец умел оставлять следы, сейчас бы линия была сразу на «обеих» сторонах. Как так? А так, потому что сторона тут всего одна. А если разрезать… чего мы делать не будем, потому что слишком ленивы для поиска ножниц в темноте, но… если бы мы разрезали её, получили бы всё ту же петлю, только длиннее. Такому учат в твоем Хогвартсе, а? Ван Ибо чуть посмеивается, забирая ленту. Чжань приваливается к его боку. Обилие свечей позволяет играться с тенями, видеть лица друг друга, но не более. Полумрак располагает к полутонам, полушепоту. Касаниям, которые не доводят до конца. Ибо играется с лентой, скручивает её, рассматривая, затем поворачивается, силясь поймать чужой взгляд. Чжань слишком занят, гипнотизируя пламя перед собой. Он тянется к нему рукой, не дотягивается и опускает ладонь на колено Ибо. Тот шепчет: — Ты похож на неё. На эту ленту. Чжань усмехается краем рта. Пламя на фитиле робко танцует, искрится желтым цветом, почти что белым. Чжань все же отлипает от чужого бока, чтобы потянуться к свечке. Пальцы ласкает жар, на секунду дольше — встретит боль. Чжань чуть пожимает плечами: — Может быть. А ты похож… не знаю, на кого ты похож. Все ещё не могу понять, что ты забыл со мной в этой дыре. От чего бегу я — понятно. А от чего бежишь ты, Ван Ибо? Ибо подается чуть вперед. Секунда, две, три. Он задувает свечу, с которой играется Чжань. Тот тихо хмыкает, обнимая колени и наконец-то поворачивается к нему. Ибо смотрит с каким-то отрешенным спокойствием, не спрашивая, а констатируя факт: — Тебя удовлетворит не правда, а только тот ответ, в который ты можешь поверить. Чжань не отрицает, но и не соглашается. Продолжает смотреть, какой есть, не зная, что Ибо все ещё в нём видит. Что это? Его одиночество? То, как он запутался между долгом перед собой, долгом перед теми, кого любит, и долгом перед теми, кого любил, но потерял? Ничто из этого не может привлечь. Это пугает. Ван Ибо кивает своим мыслям, будто бы получив подтверждение догадки в этом молчании. Прочищает горло в силу извечной привычки. Теперь он сам пленён огнём. Говорят, если смотреть на него достаточно долго, тот сожжёт всё плохое, что было в жизни. На деле — ты получишь лишь легкую резь в глазах и световые пятна, которые останутся с тобой на некоторое время, даже если закроешь глаза. Ибо потирает ладони друг о друга. Мягкий шорох ласки кожи по коже. Такой же мягкий шепот: — Я предпочитаю думать не о том, от чего бегу… а о том, к чему. Я бегу от тьмы к свету. В какой-то момент… я потерялся. Перестал понимать, кто я и что мне делать. Я не предал себя, поступил верно. Но взамен я… м-м. Звучит так криво. Ответ, который тебе точно понравится, сейчас сформулирую… м-м. Я использую тебя, чтобы снова стать собой и быть нужным. Я чувствую себя нужным благодаря тебе, хоть ты никогда не звал и не говорил вслух, что это необходимо. Но это так. Рядом с тобой я снова чувствую себя кем-то. Целым. Я чувствую, что ты меня видишь. И это неправильно, ты можешь так сказать, но я очень боюсь темноты, гэ. А фонарик… м-гм. Свет от моей тьмы в твоих руках, вот и всё. Так что… такой ответ похож для тебя на правду? Чжань скользит взглядом по чужому лицу, избегая глаз. Ибо опускает взгляд, рассматривая свои пальцы. Этот странный момент близости, с которым не знаешь, что делать. Показывать друг другу нутро занятие неблагодарное, но если вы решаете идти до конца — шаг необходимый. Пальцы Чжаня скользят по колену, доводят ласку до бедра и спускаются обратно. Чжань спрашивает едва слышно: — А как… не предать себя? Робость, которая проснулась в Ибо, заставляет чуть дрожать, но он сжимает ладонь Чжаня, затем переплетает пальцы, устраивая их замком ближе к животу. Смотреть друг на друга сейчас ощущается почему-то безмерно сложным и простым одновременно. Ибо находит ответ всего пару секунд спустя, ему не приходится размышлять долго: — Это когда… из всех возможных вариантов… ты выбираешь тот, который не разрушит тебя. И на это требуется вся храбрость, что в тебе есть. Чжань медлит, затем кивает. Подносит пальцы Ибо к губам и коротко целует. В доме по Йоркштрассе появляется свет. х х х Можно ли назвать привычкой действие, которое повторилось всего девять раз? Девять дней с тех пор, как они затащили диван в эту квартиру, девять дней, когда они невольно начали её обживать, девять дней работы, которая закончится через пару минут, как только все гигабайты удобно устроятся в облаке. Последнее влетело Чжаню в приличную сумму, но стоит того. Он елозит краем карандаша у губ, наблюдая смену цифр. Уже как двое суток мир гудит разозлённым ульем. Ли Хенг щелкнул пальцами и спровоцировал лавину. Не только тем, что вылил в общий доступ, но и обращением ко всем, кого знал. Ни у одного него стояли камеры в укромных местечках номеров. Он обещал защиту и безопасность. Что существеннее — он обещал финансовую помощь. Так порно-сайты обогатились по всем рубрикам, какие только есть. То, какая чистка началась в рядах высших чинов, зрелище жалкое. Мужья, члены партии, отцы, верные братья, примерные граждане. И как много среди них «извращенцев». Те склоняли головы, обращались к нации с извинениями, уходили с постов. Вопрос проституции снова был поднят. С трибун голосили о «позорной плесени, что никак не искоренится». Никто, конечно же, не собирался менять вектор — были высланы очередные рейды для проверок всех подозрительных мест, народ поощряли «стучать». На другую сторону баррикад не смотрели. Повысить штрафы для тех, кто является постоянным покупателем подобных услуг, казалось бы, логичный шаг. Увы. Красный фантик слетел, позволяя увидеть то, что было в него завернуто. А там ничего нового. Точно такая же безнаказанность, отсутствие тормозов, жажда наживы и власти. И не сказать, что это такой уж огромный шок для общественности, разве что — удивление масштабу. Как вещи не называй, суть остаётся той же. Такова природа человека, когда он начинает мнить себя чем-то большим? Наверное. Чжань перестает терзать несчастный карандаш, откидывает тот на стол, поглаживая себя по пояснице и медленно выдыхает. От слишком долгого сидения в позе «зю» пользы не бывает. Он чуть оборачивается — дверь приоткрыта. Мягкий свет омывает комнату, Ван Ибо свесил руку с кровати и сопит. Да, кровать они тоже прикупили и даже собирали вместе. Ничто так не объединяет, как инструкция от IKEA. Ноутбук выдает мелодичный звон. Загрузка окончена. Сервер приступает к первому шифрованию. Телефон кратко вибрирует — команда начала работу. Эти файлы нужно защитить максимальным из возможных способов, какие только существуют на данный момент. Чжань откидывается на спинку стула и окидывает взглядом легкий хаос вокруг. С оригиналами необходимо поступить разумно. Есть радикальный вариант. Чжань решает, что соберёт все это утром. Он блуждает взглядом по снимкам. Множество мелких прищепок удерживают кадры на тонкой проволоке, натянутой в три ряда вдоль стенки. Ван Ибо улыбается только на двух снимках, он не смотрит в объектив. Взгляд ласков к кому-то за ним. Чжань, кажется, не верил в это, пока изображение с пленки не проступило на фотобумаге. Теперь у него есть доказательство. Но определение к этому он все еще боится подобрать. Пробует какие угодно ключи, кроме тех, что очевидны и ждут своего часа. Он выключает настольную лампу, не трогает ноутбук, ставит телефон на зарядку, выходит из комнаты, закрывает дверь медленно, почти что бесшумно. Чжань останавливается в шаге от кровати. Ибо чуть ерзает. Хмурится во сне. Веки подрагивают — ему очевидно что-то снится. Чжань знает, Ван Ибо — печка в постели. Буквально. Ледяные ступни и ладони идеально согреть именно таким способом. Он привык к этому за эти девять дней. Как и к бессоннице, проверке времени на часах, которые Ван Ибо постоянно забывает снять с руки перед сном. Чжань тычется языком в щеку, обнимая себя руками, затем ту же щеку зажевывает изнутри. Ещё одна привычка, правда, эта пережила и курение, и золофт. Чжань думает, что умеет слезать с того, к чему привыкает. Но это приятная ложь о самоконтроле. Ноготь большого пальца методично сдирает застывший клей с подушечек указательного и среднего. Ван Ибо перестаёт хмуриться во сне, рука, свисающая с кровати, устраивается на его груди. Одеяло снова сбилось и это почти что та же картинка, которую Чжань наблюдал, словно в прошлой жизни. Только тогда на Ван Ибо белья не наблюдалось. «Я чувствую себя нужным благодаря тебе, хоть ты никогда не звал и не говорил вслух, что это необходимо». Чжань наклоняется, выключая бумажный фонарик, забирается в постель. Он поправляет одеяло, то шуршит, теплые руки обвивают поперек живота, будто только этого и ждали. Ибо шипит из-за холода, которым Чжань щедро делится. Он утыкается носом в шею Ибо, пока тот обнимает всё крепче. Чжань шепчет: «послезавтра мы вылетаем в Италию». Ибо согласно мычит. Чжань продолжает тише: «Ты прав». Дыхание Ибо постепенно выравнивается, снова становясь глубоким и размеренным. «Ты прав. Ты нужен мне. Ты очень мне нужен». Сяо Чжань не видит, что Ибо открыл глаза. Чжань засыпает в этот раз, и единственное отличие этой ночи от всех предыдущих заключается в том, что он спокоен. И точно знает, что нужно делать, не предав себя.