Любовь не платит по счетам

х х х

«Monsters are tragic beings;

they are born too tall, too strong, too heavy,

they are not evil by choice. That is their tragedy» — Ishiro Honda

Лондон, Великобритания St Thomas' Hospital Атлантические муссоны тянут за собой тучи, укрывая ими всю Англию, словно заботливая матушка своё чадо. Лондон погружен в туман, воздух, кажется, можно пить почти что буквально. Проведи рукой по кирпичной клади — ладонь будет мокрой. Сырость и ветер, ветер и сырость. Ничего более. Ноябрь. Родной Альбион. Шутка ли. Хань Фэй подходит к окну, его недавняя привычка заводить руки за спину снова правит телом. Пальцы обвивают запястье, поглаживают кожу ремешка и металл часов. Хань Фэй не пытается всмотреться в морось, она — фон для собственных мыслей. У всего есть минимум по две стороны. Ты можешь найти того, чье присутствие делает тебя… человечным и живым, но в комплект будет входить и трагедия средней тяжести. Так себя проявляет баланс вселенной? Хань Фэю с трудом даётся умение разделять чувства и действия, он полагается на внутренний компас «правильного и неправильного». Каким-то магическим образом в последнее время стрелка этого «компаса» непреклонно указывает на кровавое «правильно», если речь идет о Ли Хенге и его семье. Вот и весь самоанализ. Хань Фэю достаточно. Потребности копать глубже он не ощущает, как и всегда. Это уверенность, некая гранитная убежденность в принятии решений и знании о том, как работает мир. Профессор Энкил наблюдает за своим гостем поверх половинчатых очков, упираясь локтями в гладь дубового стола, сцепив пальцы в замок. Стоит ли вспоминать, что в этом кабинете есть несколько зарубок перочинным ножом с чернильной пометкой рядом — Энкил так измерял рост Фэя, когда тот был совсем мальчишкой, а само помещение терпело длительный ремонт. Чудесные воспоминания, светлые воспоминания. И где все они теперь? Тишина в девять утра событие редкое и приятное, но должно быть нарушено. С Хань Фэем всегда так, его нужно подтолкнуть к тому, чтобы объясниться. Для него не всегда очевидно, что другие люди не видят картину в целом и со всеми деталями одновременно. Это редкий, врожденный дар, особый способ мышления, который должен развиться определенным образом. В случае с Фэем всё сложилось как нельзя удачнее. Люди такого типажа могут стать величайшей тьмой, либо же величайшим светом. Выдающиеся способности нуждаются в ориентирах, чтобы идти во благо, а не во вред. Власть же должна приходить к таким людям постепенно, и никогда не просто в дар. Отец Фэя человек мудрый. С глобальной точки зрения. Но не с семейной. Это главная причина того, почему Хань Фэй кажется для других чем-то вроде криптекса. Головоломка, которая не хочет быть разгаданной. Ключом может оказаться что угодно. Или кто угодно. Это уже давно не задача профессора. Привёз из Шанхая неизвестную, никак не причастную к семье пожилую китаянку с Альцгеймером по поддельным документам? Замечательно. Что-то подобное они проходили раньше, но это было куда объяснимее — усыновить мальчишку, то ли араба, то ли пакистанца, без семьи и средств к существованию, это благородно, в каком-то смысле даже имеет перспективы, если Фэй так и не решится завести собственного ребенка. Каким бы то ни было образом. Вопрос чистоты крови уже не стоит так остро, во всяком случае, до этого момента ещё годы и годы. Но зачем Хань Фэю несчастная старушка? Надо просто принять, как данность, но без некоторых вопросов не обойтись. Как врачу и как другу семьи. Как человеку, который лично учил Хань Фэя читать и писать. Энкил мысленно подбирает слова, чуть прокашливается и начинает тем доверчивым тоном, которым обычно общается с категоричными людьми: — Фэй… эта болезнь не лечится. Могу ли я узнать, почему ты так озабочен чужой матерью и когда в последний раз общался с собственной? Хань Фэй наконец-то осознает положение своих рук, едва заметно морщится — именно так любит стоять его отец. С годами он замечает всё больше схожих мелочей с ним, от этого никуда не деться, как оказалось. Он медленно поглаживает циферблат часов большим пальцем и только после этого оборачивается. С последней встречи с профессором прошло около пяти лет. Господин Энкил обзавёлся более наглядным очертанием пуза, пышными белыми усами взамен куцей бородки, а во взгляде добавилось лукавства. Он уже давно не носит белый халат, даже в стенах больницы, лично ведёт пациентов лишь особенной, как он выражается, «когорты». Теперь в неё входит и госпожа Ли. Фэй смотрит спокойно, планомерно перечисляя всё как факты. Без эмоциональной окраски. — Моя мать не нуждается в общении. Со мной в частности. Я обеспечиваю её, это главное. Знаю, что болезнь неизлечима. Моя цель — убедиться, что делается всё возможное, чтобы госпоже Ли было комфортно. Тебе я доверяю. Профессор медленно кивает. Последние три слова от Фэя на вес золота, в этой жизни мало кто может услышать подобное из его уст. Ну, раз старушка так важна… Энкил чуть пожимает плечами: — Результаты не так плохи, как могли бы быть, учитывая, когда болезнь была диагностирована. Но это редкий вид Альцгеймера, Фэй. Если есть контакты с детьми госпожи, им стоит пройти генетический тест, чтобы знать наверняка, ждёт ли их такой сюрприз ближе к шестидесяти. В карте написано лишь «рожала». Фэй отворачивается. Ближе к шестидесяти. Будет ли Ли Хенг красить волосы в старости? Профессор продолжает на тон ниже: — Если ты подозреваешь в этой женщине свою родственницу, Фэй, то уверяю тебя, я лично вытаскивал твое тельце из… — Нет, профессор. Это определенно точно не моя мать, и я никогда не полагал, что являюсь не родным сыном. Госпожа Ли важна по другим причинам. Вся нужная информация у тебя есть, так же Айла достаточно сносно владеет английским и кантонским диалектом, если будет повод. По плану, как я понял, месяц наблюдения здесь и можно будет переводить в более… домашнюю обстановку? Профессор откидывается на спинку кресла, подавляя желание вздохнуть, поглаживает подлокотник, все ещё наблюдая за Хань Фэем. Он же говорил — криптекс. Энкил сдаётся. — Да. Следим за реакцией на новые препараты, резкая смена обстановки, которой она подверглась, тоже требует некоторого наблюдения. В остальном все её результаты в пределах нормы для её возраста. Сахар поразительно хорош. Хань Фэй наконец-то отходит от окна. Пару шагов, ближе к креслу, но не сесть в него. — Держите меня в курсе. О любых изменениях, если что. Профессор Энкил ограничивается кивком. Хань Фэй выходит из кабинета, оставив за собой шлейф сандала и древесных нот Пало Санто. Энкил ещё смотрит на дверь некоторое время, прежде чем глубоко вздохнуть и заняться бумагами на столе. Принять, как данность, и напомнить себе, что этот мальчишка всегда знает, что делает. У самого ведь сахар ни к черту, чтобы ещё и о таких вещах волноваться. х х х На сером покрывале кровати валяется планшет. На его экране открыта статья с не самым удачным заголовком. «Суицид миллиардера в Шанхае: Барри Луис Голдвилль покончил с собой». Ли Хенг знает, что это бред, и на это есть несколько причин. Первая — Барри был слишком туп, духовно низок и сердечно груб, чтобы дойти до самоубийства. Для этого дела требуется намного больше извилин, чем может показаться, главная улика в пользу такого расклада — истерзанное нутро, жажда закончить своё существование. Этому может предшествовать духовный подъем, излишняя щедрость, всё, что может быть диаметрально противоположным мрачному состоянию духа. Ведь человек принимает весомое решение — освободиться от муки. Сценарии могут быть разными, долгая, вялая депрессия тоже может присутствовать, как и отчаяние, унылость и просто будничная мысль «а не нажать ли мне на стоп». Но всё это — совсем не про Барри. Этот человек был другого сорта. Перегноем, мнившим себя благородным гением. «Все умрут, а я останусь» — его кредо по жизни. Вечно жрущий, жадный, хвастливый, недалекий Барри Луис, любящий пожестче. Маленький рост — большое эго, это так же про него. Он компенсировал свой комплекс-маленького-диктатора походами в зал и уколами стероидов, и, конечно, «брутальным сексом». Это вызывало внутренний смех Хенга каждый раз, но когда доходило до извечных сцен ревности и битья коллекционными статуэтками по лицу, смешно не было. «Помни своё место». Почему Хенг повёлся на него в своё время? Старая, вредная сказка про красавицу и чудовище. Ну и, конечно же, статус и защита. Взаимная выгода. Большего Хенгу никогда не нужно было. Поначалу Барри казался безобидным. Так и было, в каком-то смысле, пока Хенг не открыл в нём настоящего монстра. Было поздно увиливать, но вырваться все же удалось, хоть и с прощальным подарком. Банальная и стыдная история. Хенг все еще смотрит на планшет, слепо пролистывает статью, больше похожую на сухой отчёт. СМИ еще не определились под каким соусом подать такую новость, это произошло буквально пару часов назад. Вторая причина, по которой Барри никогда бы не пошёл на такое, — он брезгливое существо, не способное съесть ничего, что не было упаковано в целлофан ранее и не омыто двести раз кипяченой водой. И вовсе не из-за фобии или какой-то другой психологической причины. Барри считал, что все люди, через которых проходят продукты питания, — грязные мрази. Переболевший тяжелой формой дизентерии, Барри был решителен на этот счёт, хоть в болезни был виноват всецело сам. Официальная же версия от его имени заключалась в «чумазая прислуга обплевала мои фрукты». Согласитесь, странно выбрать при таком раскладе не передоз какой-нибудь наркоты или снотворного, даже не классику выстрела в висок или, ладно уж, хотя бы надышаться газом в тачке. Судя по краткой сводке — Барри решил выбрать концентрат бактерий Clostridium botulinum, которые вызывают хренов ботулизм. Вряд ли Барри вообще был в курсе, что такие бактерии существуют. Хенг не хочет знать, какой именно может быть смерть в последствии, но явно не без мучений. Странно, что эта информация в принципе просочилась в СМИ в таком виде. Расследование закрыто, ведь есть предсмертная записка. Скорее всего — истинная причина просто в том, что кто-то оплатил скорое закрытие дела. А правда про концентрат — ну так это звучит куда интереснее, чем очередное «передозировка препаратами» или лаконичное и без пояснений «найден мертвым». Экран планшета гаснет. Хенг встает с кровати, чтобы подойти к столику у окна. Туда он уже успел вытряхнуть львиную долю своей косметички и набора таблетниц. Рукава худи слишком длинные, приходится закатать. Утепленный верх, зато низ — плюшевые шорты, босые ноги «греются» о ворс ковра. Он нашаривает початую пачку тонких сигарет, зажигалка ищется дольше. Две попытки в холостую, на третий раз зажигалка щелкает, и Хенг затягивается колючим дымом китайских трав. Ни никотина, ни смолов, ни табака. Какая-то удивительная и легальная хреновина, общая функция которой — расслабить, но не отрубить. Хенг не называл Хань Фэю имени Барри. Хань Фэй и не спрашивал, кто оставил ему тот злосчастный синяк, уже сошедший с лица окончательно. У Барри могло быть немало врагов и так, но… что-то всё равно беспокоит. На грани шестого чувства и здравого смысла. Мысли прерывает мягкий стук в дверь. Хенг думает потушить сигарету, но затем кривится, обходится коротким «да?» и затяжкой. Выдыхает рассеянный дым под потолок. — Господин Ли? Это Амир. Вы готовы? Машина ждёт нас. Амир, верно. Как оказалось — сын Хань Фэя. Эта информация была выдана в самолете, словно между делом. Сначала Хенг не понял и внутренне даже напрягся, это не прошло незамеченным, раз Фэй сразу же уточнил «я усыновил его, когда ему было восемь». Хенг ожидал более подробный рассказ, но у Фэя не было желания им делиться. Тем более его отвлекло что-то очередное «финансовое и нудное» с экрана лэптопа. Хенг снова вспоминает тот сверх неловкий момент, когда спросил именно у Амира, где проживает господин Хань. Позор-то какой. Гляньте-ка, где после этого проживает сам Ли Хенг, а? Феерическая срань. Надо как-то исправляться. Кто он теперь в глазах этого паренька? Бойфренд опекуна? Злая мачеха? Бывшая-шлюха-мужского-пола-желающая-облапошить-мистера-Ханя? — Амир, войди. Я еще не совсем готов, отвлекся тут… Смуглый парнишка выглядит совсем иначе, когда одет в классический костюм-тройку с начищенными оксфордами. Да ладно, кто угодно выглядит иначе в костюме за пару тысяч фунтов. Но улыбается Амир всё так же. Открыто, вежливо и… с любопытством. Хенг выдавливает из себя улыбку в ответ, снова затягивается, затем с чувством вдавливает сигарету в портативную пепельницу, тут же защелкивая серебряный кругляшок вместе с окурком. Хоть никотина и смолов в этой дряни нет, пахнет та похуже. Слишком густой и сладкий аромат душит, если оставить валяться просто так. — Напомни… что за культурная программа нас ждёт? И почему это обязательно? Амир соединяет ладони в жесте близком к намастэ, чуть наклоняется вперед, повторив пару раз «верно-верно», затем разводит руки и начинает, словно заправский ведущий ток-шоу: — Господин Хань настоял на экскурсии по Лондону для вас в этот день, чтобы отвлечь, ведь сам он не будет дома допоздна, а оставлять вас одного не кажется ему хорошей идеей. Плюс сегодня ожидаются ремонтные работы в доме, буквально через час. Должны поменять проводку, планово проверить всё, подготовить дом для проживания… гостей. Конечно, есть вариант с поездкой к вашей матери и её сиделке, но вы вернулись оттуда ночью. Нужен полноценный отдых. И он часто включает в себя и прогулки. Непогода не должна пугать вас, Лондон переменчив, и мы на машине. Хенг медленно переваривает информацию. Затем чуть хмурится и уточняет: — Амир… как точно выразился Хань Фэй? Пакистанец как-то сникает всем телом, чуть хлопает в ладоши и выдает поразительно похожим на Хань Фэя тоном: — «Амир. Проследи, чтобы Хенг не хандрил и не пил. Покажи ему Лондон, но не гей-бары. Буду поздно». Хенг поджимает губы, вскинув брови. Сложив руки на груди, он наигранно серьезным тоном уточняет: — Так и сказал? «Но не гей-бары»? Амир пожимает плечами и кивает. Хенг все же тихо посмеивается, отворачиваясь. Он проходит к своему багажу, собираясь выудить пару тряпок на этот культурный вечер без гей-баров. — Не обращайся ко мне так официально, кстати. Не знаю, кем ты меня видишь, но… у меня нет никаких планов или… жажды выгоды от Хань Фэя. Хенг слышит фырканье и коротко оборачивается. Амир тут же говорит «извините, то есть, извини», затем поясняет: — Это не из-за ва… тебя. Просто сложно представить, чтобы хоть кто-то мог поиметь босса. Я так не думаю, я думаю… ваше присутствие делает его более… счастливым. В его понятии. Вы ему приглянулись, а это редкость, чтобы… вот так и не на одну ночь. Хенг думает, что это удачный момент для того, чтобы смутиться. Но он почти разучился. Он кидает на кровать пару чехлов с готовыми образами, дергает молнию. Рубашка Gucci, узкие темные брюки от них же. Слишком просто и не в настроение. Хенг старательно делает вид, что ему все равно: — Ты хорошо осведомлен о его личной жизни… у вас… не самые теплые отношения? Он же… твой, получается… ну… как отец? Амир улыбается вновь, в этот раз скорее задумчиво: — Он лучший отец. И я безмерно уважаю его. Если тебя интересует, обнимали ли меня в детстве и игрался ли он со мной в лего или типа того, то да, конечно. Но есть четкое разграничение. И с момента моего совершеннолетия мы с ним чаще в «босс» режиме. Это всё совсем неинтересно. Вот вы — куда интереснее. Хенг не рискует обернуться снова. Он явно не до конца понимает ни самого Амира, ни характер отношений «опекуна и названного сына». Не мудрено, его мысли заняты вовсе не этим, да и прошло не так много времени. В следующем чехле Хенг находит неплохой образ от Tom Ford. Это больше подходит к Лондону. Хенг аккуратно вытаскивает рубашку, брюки, ремень и правильного оттенка носки. Пару аксессуаров, верные нотки парфюма, высокий хвост, и можно хоть на прием в Букингемский дворец. Хенг все же уточняет довольно тихо: — И в чем же интерес? Амир подходит ближе. Не стесняясь собственного любопытства, рассматривает одежду на кровати, затем подходит к столику, изучая бедлам класса люкс. Баночки, тюбики, флаконы духов, лосьоны для тела, кольца, браслеты, безделушки, таблетницы, блистеры. Амир оборачивается на Хенга, когда тот, уперев руки в бока, смотрит в нутро второго чемодана, забитого брендированными мешочками с обувью. — Интерес в том… что я никогда не думал, что увижу господина Ханя… влюбленным. Смешок вырывает из Хенга прежде, чем он успевает осознать хоть что-то. Он медленно оборачивается на Амира. Из разряда вежливой и открытой улыбка перешла в свою жуткую версию. Хенг отрицательно качает головой: — Я бы… не говорил подобными терминами. — А что это тогда? — Сделка? Амир подходит поближе, наклоняется к чемодану. Вопросительно глянув на Хенга снизу вверх и получив одобрение, он выбирает два мешочка. Вагабонды и Кларксы. Усевшись на пол, Амир принимается выуживать обувь, рассматривая. Глянув пару раз на кровать к выбранному ансамблю, он кивает на вагабонды: — Эти выглядят надежнее. Забавно. Хенг принимает обувь из чужих рук, мысленно соглашаясь с тем, что более массивная обувь оттенит элегантность костюма Форда, да и… погодка, как никак. Забавно. Амир вряд ли имел в виду обувь. Теперь очередь Хенга глянуть на него в вопросительной манере. Амир с радостью поясняет: — Мистер Хань сказал то же самое. О сделке. Вы удивительно похожи, хоть такие разные. Пакистанец встает с пола, отряхивая свои брюки. Он говорит «машина все ещё ждет, Ли-гэ» и выходит из комнаты. Если Хенг приглашал его с целью получить какие-то ответы, то провалился с треском. Вопросов стало в разы больше. Когда Хенг одевается, а затем наносит одеколон на шею, запястья и волосы, он кидает последний взгляд на край планшета, выглядывающего из-за кучи тряпья. Самый главный вопрос, конечно же, был довольно простым и тяжелым одновременно. И его надо успеть задать до того, как господин Хань вернется домой. Может, Хенг мнит себя слишком ценным активом? Он ведь не стоит ничьей жизни, даже если ублюдка Барри, каким бы омерзительным хреном тот ни был. И если Хенг думает о том, что из-за него могли убить, — не сам ли он страдает манией извращенного величия? Стоит спросить Сяо Чжаня о контактах нового психотерапевта. Хенг явно созрел для очередной сессии. Безуспешно запрещая себе думать, Хенг берёт смартфон с подоконника и сует его во внутренний карман кожаной куртки. Больше у него ничего нет, и это приятное чувство. Таблетницы остаются нетронутыми, как и пачка сигарет. Если бы Хенг всё же вернулся к планшету и обновил новостную ленту, первым увидел бы это: [При крушении частного самолета над Баварией погибло двое человек, ещё двое остались живы] Небольшой частный самолет, следуя рейсу «Брелин — Милан», потерпел крушение над землями Баварии, — передает DWnews. Пассажиры рейса погибли, капитан и второй пилот госпитализированы. Причина аварии или вынужденной посадки неизвестна. Двое пассажиров были иностранцами, предположительно граждане КНР. Более детальная информация уточняется.