Любовь не платит по счетам

х х х

Толпа никогда не стремилась к правде; она отворачивается от очевидности, не нравящейся ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только заблуждение это прельщает ее. Кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится ее повелителем; кто же стремится образумить ее, тот всегда бывает ее жертвой.

Гюстав Лебон «Психология народов и масс»

Берлин Игра с нулевой суммой. Термин из теории игр. Когда выигрыш одного игрока равен проигрышу другого. На этом построено множество развлечений, в этом суть большинства игр. Орлянка, шахматы, крестики-нолики, камень-ножницы-бумага. Игра с нулевой суммой имеет неизменный «ресурс», — выигрыш, если хотите, конкретен и целен. Игроки не могут увеличить или уменьшить свой «банк». Четыре участника. Никаких ограничений в действиях. Один «банк» в виде сумки Gucci. Ван Ибо едет вдоль Трептов-парка, не зная, что игра началась. И уже давно. Сяо Чжань постукивает костяшками пальцев по стеклу, проходясь взглядом по обглоданными осенью деревьям. Берлин продуло колючим ветром, ноябрь с первых дней целует крепко, так, чтобы простыл и предпочёл не отсвечивать. Чжань переводит взгляд на Ибо. Тот крайне сосредоточен, а значит по-особенному красив. Красота — фантик, в который завернута твердость в пальцах, удерживающих руль, обманчиво ласково поглаживающих кожу на поворотах. Решимость во взгляде, в том, как напряжены плечи и шея, выражая готовность к реакции «бей или беги», но никогда не «замри». Красота как фантик, верно, и как фантик — ничего не стоит, если в нем ничего нет. Ван Ибо был бы занимательной конфетой. Странно, ведь в нём, как в человеке, собраны все те качества, которые Сяо Чжань предпочитал обходить стороной. Излишняя прямота, упорство на грани фола, импульсивность, не самые глубокие суждения, пугающая простота. Последняя — до обидного часто оказывается правой. Конечно, всё это схлестывается с набором, которому Чжань открыто (для себя) завидовал. От Ван Ибо разит тем видом силы, который позволяет совершать прыжок веры, он умеет различать ложь так просто, словно имеет суперспособность читать чужие мысли. Правда, не всегда понимать, что те значат, но интуитивно верно чувствовать оттенки. Чжань опускает руку, чтобы смахнуть несуществующую пыль с брюк. Ван Ибо смотрит в зеркало заднего вида уже в пятый раз. Чжань все же находит мелкую белую нитку ближе к колену, поднимает её на уровень глаз и прищуривается. От линз пришлось отказаться, глаза слишком болели, очки не дают той HD-чёткости, но «врага» Чжань видит ясно. В салоне все ещё пахнет свежей выпечкой — до того, как оказаться транспортным средством этих двоих, Махт отвозил дочурку на очередной праздник неясного происхождения, куда его бывшая жена напекла целую корзину съестного. Вкусный запах. Зря они решили проигнорировать завтрак. Ван Ибо прочищает горло и тихо замечает: — Ты заказывал нам сопровождение? Чжань сдувает нитку с пальца и чуть пожимает плечами, смотря в боковое зеркало. У него уставший вид, но в нём впервые за долгое время чувствуется стальная уверенность. — Конечно нет, Бо-ди. Ибо усмехается краем рта и кивает. Конечно, все должно идти через жопу. Не в оптимистичном смысле. — Махт же убьет меня, если я угроблю его дражайший Ford? Сяо Чжань коротко фырчит, затем переводит дух, тянет воздух носом и шумно выдыхает ртом. Он ловит чужой взгляд и говорит так, словно речь идёт о чем-то бытовом и мелочном: — Надо сделать так, чтобы ему было кого убивать. Но не так, как в фильмах. Чем скромнее шоу, тем больше шансов. Здесь они ничего делать не будут. Ван Ибо улыбается криво, кивает. Ван Ибо перестраивается в другой ряд. Двое мотоциклистов «сопровождают» их на почтительном расстоянии до самого аэропорта. Они позволяют им всё. Купить кофе, сесть за узкий столик с видом на взлётно-посадочную полосу. Высокие стулья, колени упираются в стекло. В картонных стаканчиках бурда, за которую платишь по пять евро. Сумка Gucci — третий пассажир, но вовсе не лишний, стоит на столе. На неё удобно лечь головой, если вдруг приспичит. Мягкая кожа изделия не даст углам содержимого упереться в щеку. Ван Ибо так и делает. Они плохо спали этой ночью. Ветер выл слишком уныло, согреться так и не вышло, но видит Боженька, они старались. Чжань улыбается краем рта и позволяет себе приступ дурачества: сначала гладит гладко выбритую щеку Ибо большим пальцем, проходится им же по слегка потрескавшимся губам, надавливает, потому что может. Ибо лениво кусает подушечку пальца. Чжань наклоняется к нему, чтобы куснуть за нос, мазнуть губами ближе к уголку рта, и сразу же выпрямляется. Он делает глоток кофе, морщится, как и в предыдущий раз, но допивает до конца. Ибо наблюдает за ним, колено бьет чужое пару раз. Ван Ибо звучит непривычно тихо, и не только в смысле звука: — Если всё пойдет не так… — Всё в любом случае пойдет так, как бы ни шло. Теперь очередь Ван Ибо то ли фыркнуть, то ли цокнуть языком. Сейчас поднимать эту тему бессмысленно. Будет, как будет. Самозарядный Маuser холодит кожу слева от ремня. Всё никак не согреется. Ван Ибо надеется, что они подружатся, даже если весь его опыт сводится к любви пострелять в тире. Убивать он никого не собирался. Но в каком-то смысле… всё же убил. Двое, что следили за ними, не стали покупать кофе. Но заняли столик у выхода. Пан или пропал? Холод металла у виска — несравнимое ощущение, как и скованность пальца, упирающегося в спусковой крючок. Жизнь где-то между первым и вторым, хаотично мечется, пока все замирают в нелепом осознании того, как всё хрупко на самом деле. Ван Ибо не хочет давить сильнее. Не сними этот придурок шлем — было бы проще. Пострелял бы по ногам, может, держал на мушке «самое дорогое» между ног. Но этот человек хотел выказать Сяо Чжаню уважение, как фотографу, как деятелю, даже уважить, прости Небо, его действия в извращенном смысле. Образумить, как гражданина своей страны, перед этим пару раз заехав ботинком под ребра, усмирения ради. «Сохранение архивов — великое дело, господин Сяо, вы проделали невероятную работу». Ван Ибо не планировал заходить из-за спины, но он сделал это. Всё пошло немного не так, и так как надо одновременно. Выйти на взлетно-посадочную? Есть. Они дошли. Начать вести переговоры? Начали. Но криво. Переговоры подразумевают диалог, а не монолог в красных тонах. «Еще не поздно прийти в себя, чистое признание и дальнейшее сотрудничество постепенно вернет вас на прежнее место, господин Сяо». Кажется, на этом моменте Сяо Чжань улыбнулся. Улыбнулся и плюнул мужику в лицо, пока другой заламывал ему руки и валил наземь. На Ван Ибо забили, потому что его буквально «забили», не беря в расчёт. В глазах этих людей он был «смазливой подстилкой», вровень с тем, как о Ибо успели написать в тех статейках. За немалую сумму его имя оттуда исчезло, но эффект остался. Ван Ибо хорошенько взбили. Но и вполовину не так, как он изобразил. Всё же на курсе актёрского в свое время Ибо был лучшим. Чёрт, да он везде был лучшим. В играх часто выигрывает тот, кто первым взводит курок. Когда пришел момент решать, что делать дальше, Ван Ибо действовал без сомнений, проигрывая, словно по сценарию, оговоренный заранее пункт. Все происходило нелепо, под сопровождение все того же ветра, белого шума взлётов и посадок, где-то далеко и рядом одновременно. Держа на прицеле, он сказал им подниматься по трапу. Если бы мир не сузился до одной точки, позволяя жить в этом тесном коридоре между пистолетом и чужой головой. Если бы любовь была бы чуть менее слепой. Но разве он не поступил бы точно так же? Сяо Чжань продолжал лежать на асфальте, смотря в тусклое небо. Оно было бы чернильным, если бы свет не затянул его мутной плёнкой. Он устал. Он заранее устал от того, что будет дальше. Через пару часов ему придется выдержать многим хуже, чем этот момент. Как оказалось, хуже, чем когда он потерял всех. Они, во всяком случае, не успели посмотреть на него так, как сделал это он. Разочарование, горечь, непонимание, надтреснутое стекло доверия. Через такое стекло вид никогда не будет прежним. Разве не так? «Ты знал, что самолёт взорвётся?» «Предполагал» «Почему?» «Почему что?» «Мы убили их» «Они убили друг друга сами. Ты думаешь, знай они, что самолет взорвется, сели бы в него, даже под дулом пистолета? Те, кто хотел нас взорвать, убили тех, кто хотел убить нас, если ты не видишь всей картины» «Они были при исполнении. Они не собирались убивать. Да, они ублюдки, но никто не заслуживает смерти, чем мы лучше их?» «Оставлю тебя с твоей теорией. Им нужен архив, а не живой ты или я. И да, это ты верно подметил, Ван Ибо, никто не заслуживает смерти. Цель не быть лучше, цель выжить, и мы выжили» «Ты знал или нет?» «Я уже ответил. Остынь. Тебе важно не это, а то, убийца ты или нет. И нет, ты — не убийца» «И часто ты говоришь это себе?» «Ты хотел, чтобы в самолёте были мы?» «Это не то, что я имею в виду, и ты это знаешь» «Хватит». Хватит. Пожалуйста. Прошу тебя. Хватит, хватит, хватит… х х х Италия, Прато 02:31 AM Перед номером проститутки пишут «красавица». Иероглифом, конечно же. Мелкие пацаны получают списки номеров, тщательно выводят их на стенах черным баллончиком, а иногда и просто маркером. Их не волнует ни ценность облезлых домов, ни то, что их поймают. Не так просто заработать себе на карманные расходы, не толкая при этом нечто похуже, чем просто набор цифр. Ожидал ли второй после Флоренции город, что когда-то в его кварталах осядет китайская диаспора? Хотя, в мире довольно мало городов, где это не происходило бы. Но с Прато запущенный случай. Китайцев становится всё больше, а итальянцев — меньше. Это захват на перспективу. Медленный, планомерный и качественный. Когда-то мудрое решение обернулось «наводнением саранчи». Китайские компании скупают текстильные фабрики, пороча историю Прато, его наследие. Так говорят сами итальянцы. Говорят, плюются, пьют кофе, соблюдают сиесту, стирают из памяти, как они допустили это, и почему «заселение» продолжается, игнорируют ту часть города, в которой уже не осталось никого из них. Вывесок на китайском больше, а итальянские аналоги — сплошь и рядом с ошибками. Безобидные бакалейные лавки чередуются с «караоке-домами», от забегаловок несёт так же, как и на рыночных улицах Пекина. У Ван Ибо накопились вопросы, но он молчит. Молчит с того момента, как его нога ступила на Итальянские земли. Молча следует, молча кивает, молча смотрит в окна. Не потому что ему нечего сказать. Сам акт разговора кажется ему бессмысленным, учитывая, что в ответ он слышит либо «прекрати», либо «подумай еще», либо — коронное — «так вали». Действительно, почему он не свалит? Для него самого ответ очевиден, но он так отрицается Чжанем, что остаться и мозолить ему глаза — идеальный расклад. Ван Ибо пользуется вторым вариантом. Он «думает ещё». Крутит ситуацию так и эдак, все еще раздраженный из-за недостатка деталей и смыслов. Да, если бы они сели на самолет — погибли бы с вероятностью в девяносто пять процентов. Почему Чжань заранее оговорил этот пункт? Откуда он мог знать? Он просто хотел отослать тех подальше? Выиграть время, ведь если бы они просто отпустили их, те могли бы тут же связаться с «верхушкой»? Нет? Да? Почему они все равно прилетели в Италию? Над Баварией самолет начал менять курс, видимо, «госслужащие» договорились с пилотом, они шли на крюк. И тут же взорвались. Расшифровка черного ящика говорит об этом из ленты новостей. Это всего одно предложение, которое не шибко обращает на себя внимание. «Самолет шел на разворот с заданного курса, после чего двигатели загорелись». Капитан и второй пилот «чудом эвакуировались». А если бы самолёт шел дальше как надо? Это играет какую-то роль или лишь совпадение? Как много совпадений нужно, чтобы понять, что это — план? Какое значение это имеет? Кто Сяо Чжань на самом деле? И сколько ещё Ван Ибо тешил бы себя ощущением, что знает этого человека, если на деле — это далеко не так? Пока Ван Ибо погружается в свои бессмысленные суждения все глубже, жуя безвкусную жвачку размышления, они подъезжают к облезлому дому в самом сердце «китайского квартала» Прато. Чжань благодарит водителя коротким «graci». Он подхватывает проклятую сумку и хлопает дверцей. Ибо думает, что у них нет никаких вещей, кроме тех, что на них надето. Интересно, Сяо Чжань хотя бы бросил сверху на свой дражайший архив жидкость для линз и саму пачечку линз? Ибо вылезает из машины, дверцей хлопает в разы тише. Чжань оборачивается у входа в клуб, если верить неоновыми вывескам. Китайское название дублируется на итальянском. «Белый лотос». Ну конечно. Ван Ибо морщится, Чжань отворачивается. Вышибала, лысый, зато с бородкой, кивает, пропуская их. Ты все свои клубы в честь цветов называешь? Ещё один бессмысленный, незаданный вопрос. Им приходится просачиваться через толпу танцующих тел. Динамики выставлены таким образом, чтобы музыка «уносила на волнах», это дезориентирует еще больше, если в тебе плещется алкоголь. А в людях вокруг плескался явно не только он. Такого беспредела в Лоянском клубе Ибо не наблюдал никогда. В Италии другие нравы, даже если это «китайская Италия». Неоновые кляксы вспышек, холодный воздух с привкусом аниса и сыростью подвала. В какой-то момент Чжань не глядя протягивает руку. Ван Ибо медлит, но все же берется за неё. Чжань сжимает пальцы ощутимо, но не больно. Тянет его дальше и дальше. Кажется, что танцпол не закончится никогда. Стеклянные глаза, дурные улыбки, низкие биты, знакомые, заевшие треки. Чжань тянет сильнее. Открывает неприметную дверь. Они начинают спускаться. Узкий коридор, двери, двери, двери. Ибо старается не смотреть в те, что открыты. Это аналог обычного «лабиринта» в подобных заведениях. Кто-то отсасывает, кто-то просто ебется. Женщины, мужчины, трансы. Китайцы, итальянцы, туристы. Каждый заплатил за вход по пятьдесят евро минимум, так что считает, что вправе «отдыхать» как хочется. Еще один коридор, затем лестница, в этот раз ведёт наверх. Нет причин держать Чжаня за руку, но Ибо не пытается вытянуть ладонь из хватки. Будь, что будет, кажется, так он себе сказал? Снова выше, выше, выше. Ван Ибо не удивился бы, если бы они оказались на крыше. Вместо этого Чжань сворачивает опять. В этот раз дверь дубовая, ручка — бронзовая голова то ли тигра, то ли пантеры. Чжань вытаскивает из внутреннего кармана пластиковую карту, подводит к электронному замку. Вводит код. Дверь щелкает синхронно с осознанием — этот человек не мог не знать. Вот и всё. Это надо принять. Это всё, что Ибо может и должен сделать. Ради себя. Где-то должна быть заначка. Чжань бросает сумку на низкую кровать, другой рукой уже резко выдвигая ящики стола. Он не был здесь года три, тогда он еще явно грешил сигаретами, в очередной попытке «бросить». В Италии без этого трудно, если ты уже был приучен к никотину в легких. Курят здесь все. И курят не так, как в Китае — мелко, бездумно. В Италии курят красиво. Вдумчиво. В Италии курят аксессуаром к состоянию, курят чувством. Итальянец вполне может не скучать по кому-то, а курить по нему. В каком-то смысле Сяо Чжань вознамерился курить по Ван Ибо в данный момент, невзирая на тот факт, что Ибо находится с ним в одной комнате. И в одной феерической заднице. Но ведь в этой ситуации есть место лишь для одного, зачем он втянул его в это дерьмо? Эгоистичный мудак и его недальновидный поступок. Смотрите во всех кинотеатрах страны. Сяо Чжань поздно очнулся или осознанно все ещё не хочет прийти в себя? Но придётся. Пачка Marlboro смята, в ней три сигареты. Чжань выуживает одну, стучит фильтром по столу, теперь он в поисках зажигалки. Что-то должно валяться. Слышится легкий скрип пружин — Ибо решил улечься на кровать. Чжань все ещё не оборачивается. Зажигалка — потертый металл подаренной некогда Zippo, — находится в самом нижнем ящике. Вместе с папками договоров, расписок и накладных. Сжечь бы. Чжань щелкает и с первой попытки подкуривает. Дым душит, заставляет выждать, когда пройдёт ощущение раскаленных игл в глотке. Чжань прикрывает глаза, голова слегка кружится. Он наконец-то смотрит на Ибо. Присаживается на край стола, вытянув ноги. Ибо подпирает голову и смотрит, закрывая вид на злополучную сумку. Чжань переводит с него взгляд куда-то на стену, выдыхая дым вместе с: — Если хочешь, чтобы я тебя добил, открой сумку. Судя по звуку, ничего не происходит. Чжань рассматривает длинный стеллаж. У него нехилая коллекция книг тут, он читал всего пару. Досадно. Много технической литературы о текстиле и фабриках. А ещё мемуаров и биографий. И несколько сиротливых учебников итальянского, которые он открывал раза три от силы. Нет, заказать ужин и объясниться по мелочи он мог и так, но на более глубокие знания не хватало ни времени, ни сил. Молния наконец-то разрезает кожу. Чжань снова затягивается. Сигарета в пальцах ощущается не так привычно, как он ожидал. Во рту горчит. Чего он хотел от курения? Расслабиться? Смешно. Ван Ибо прочищает горло, кашляет пару раз. То ли от нервов, то ли от пыли, а может — из-за запаха кедра и олифа, которым пропитаны полы и деревяные панели на стенах. На постель вытряхиваются пленки и конверты со снимками. Ибо берёт один наугад, достает фото. Чжань поворачивается к нему. Он замечает на тон ниже, мог бы звучать вкрадчиво, если бы не был таким разбитым. Голос трескается на середине фразы, но он договаривает до конца: — Ты практически на всех кадрах отлично вышел, правда? Ибо отбрасывает снимок. Рыщет по конвертам, вспарывает бумагу, вскрывает коробочки с пленкой и безжалостно растягивает их, смотря на свет. Везде он. Вся эта сумка забита его фотографиями и негативами, которые Сяо Чжань делал. Во время съемки в Дубае, в их «свободные часы», затем в Берлине. Ван Ибо опускает руки и смотрит в ответ. Чжань опускает взгляд, тушит окурок о гладь стола до темной отметины. Пружины снова скрипят — Ван Ибо встал с кровати. Шаг, два. Его рука на шее Чжаня. Тот поднимает голову. Пальцы сжимаются чуть сильнее, но это совсем не похоже на боль. Ибо шипит: — Какого хрена всё это было, мы могли просто отдать сумку… — Мне не нужно было, чтобы они думали, что архив у них, даже на пару минут. К тому же они могли бы проверить на месте, чтобы убедиться, и тогда все было бы хуже. Ты мог бы не успеть первым. Хватка немного крепнет. Чжань медленно опускает ладони на бедра Ибо и сжимает поверх ткани. Темная и шероховатая на ощупь классическая шерсть. Он сам выбирал им «костюмы на выход». Если бы всё пошло совсем не так, их трупы хотя бы выглядели красиво, как только могут выглядеть красиво простреленные тела. Чжань чуть улыбается и продолжает едва слышно. Биты клуба на пару этажей ниже, и те пробиваются явственнее, чем его слова. — Ирония в том, что этот архив все равно не может ничего сделать с системой. Это может сместить с пары мест пару человек. Это может поднять вопросы, которые и так поднимутся, но не решить их. Всё останется прежним, ведь этот строй… он даже хорош в очень многом, если управляешь такой страной. Согласись? Это не вернёт и не исправит ничего. Даже головы конкретно тех, кто убил отца, кто убил мать…м-м. Они выслали всего двоих, а те, кто взорвал… наверняка просто есть именами и фотографиями в архивах. На месте тех, кто отдавал приказы. И отдаёт. Остановить их? И что? Придут другие. Да, всегда приходят другие… По мере новых слов, Ван Ибо ослабляет хватку все больше. В итоге его ладонь спускается, оказывается на груди Чжаня. Он чуть поглаживает по теплой коже, минуя рубашку. Чжань прикрывает глаза. На его губах кривая усмешка. Глаза печёт, но что толку от всего этого. Он продолжает. Выдерживает паузы между словами, дает тишину мыслям. — Смысл архива не в этом… я хотел не этого и сделаю это. Просто нужно чуть больше времени. Чуть больше… Я хочу дать людям то, что получил я, хоть и с опозданием. Хочу дать им правду. Но это очень трудно, их там так много. — Чжань… Чжань, что ты хочешь сделать? Сяо Чжань открывает глаза, но не дает посмотреть в них. Ладони исчезают с бедер Ибо, чтобы сжать край стола. Чжань чуть вскидывает голову, словно наигранно гордясь своим планом. — Каждая семья, которая когда-либо потеряла кого-то по причине… по выдуманной причине, получит правду. Место, год и причину, мнимое почему и за что, они были лишены тех, кого любили. Чтобы это не было… не было мыслями про пропажу, уход из семьи, суицид или нелепый несчастный случай. В том, что делал мой дед… было много грязи, зато была светлая цель. Все эти клубы… были его клубами. Борделями, Ван Ибо, из такой вот я семьи. Мой дед с другом прикрывали борделями сеть антипартийных деятелей. Копили компромат, сохраняли предметы искусства и… всё в таком духе. Теперь я владею этими местами, сделав из них клубы разной степени паршивости. И да…коллекция древостей у меня тоже нехилая. Хренов капитал. Тянет на сюжетец к блокбастеру, да? Он делал это… а я решился исправить. А потом узнал, почему и как он это делал, для чего… И понял, что исправлять… м-м. Такое не исправишь. Никого не вернешь и не изменишь механизм. Но мои родители и я… мы не заслужили это. И все те люди, что там — тоже не заслужили. Никто не заслуживает смерти, Ван Ибо. Это твои слова и это правда. А правда в этом мире мало кому нужна, как оказывается. Но я всё равно её донесу. Это то, что я чувствую правильным. Это то, что нужно сделать. Возможно, Чжань сказал бы что-то еще. Но Ибо обнял его крепче, вместо того, чтобы отпрянуть, и дал обнять себя. Пальцы зарылись в волосы на затылке. Чжань обнимает его так, словно Ибо — спасательный круг. А ещё и отличная подушка, которая глушит рыдания. Сяо Чжань в этом мастер, он занимался этим довольно часто в общажное время. Ван Ибо никуда не исчезает. Он хрипло шепчет «хорошо, мы все сделаем правильно». Наклоняется, целуя куда-то в волосы, повторяя «тише-тише, мы все сделаем, гэ». Чжань цепляется за него и дальше, хоть риск утонуть растаял, как и сигаретный дым под потолком.