Любовь не платит по счетам

х х х

Взгляни на время благодарно,

Оно старалось, как могло;

Как нежно озаряет солнце

Все человеческое зло

— Эмили Дикинсон (Перевод Я. Бергера)

Лондон, St Thomas' Hospital Ветер хотел бы просочиться сквозь каменную кладь и стеклопакет окон, но если он был способен на это еще лет пятьдесят назад, то сейчас нет и шанса. Лили всё равно чувствует его. Холод и влажность дарят промозглость, ветер разносит её по всем улочкам Лондона. И уж та куда коварнее, куда проворнее. Промозглость становится самой сутью воздуха, и как бы ты ни спрятался, она всё равно тебя найдет. Ветер затягивает небо тусклой мглой, местами позволяя проявиться грязной вате пышных облаков. Одно из них похоже на кита, его массивное тело выброшено на пепельную полосу берега. Ладонь касается стекла, впитывая холод. Кожа сухая и тонкая, обтягивает пальцы. Сколько людей целовало их? Ли Линг вспоминает лишь одного. Взгляд привычно застывает на перстне. Хочется снять, будто бы его вес мешает пальцу двигаться, но Ли Линг никогда этого не сделает. Не помнит почему, но не сделает. Красный лак облупился на указательном, надо будет сказать той девушке, той чудной, смешливой девушке, её зовут… зовут… имя… — Мам? Кто-то зовёт маму, надо же. Мать — почетное звание и тяжкое бремя. Лили знает это не понаслышке. Мысль еще не успела сформироваться, а внутри, там, в тюрьме из реберных дуг, болезненно замерло. Кто-то загнал тончайшую иглу в сердце Ли Линг, и эта глупая мышца крепко сжалась вокруг неё. Ей беспокойно. Ей страшно. Она что-то забыла. Что-то важное, что-то мучительно важное. Ли Линг не оборачивается, это всё равно не ей, этого не может быть, да и разве она не узнала бы голос своего мальчика? На стекле остается отпечаток ладони, но это ненадолго. Кожа переносит холод окна на левое плечо, сатин платья не преграда — Лили обнимает себя руками. Шаги мягкие, но на последнем скрипит половица, словно упрашивая не подходить ближе. Жалкий звук. Короткий всхлип дерева, не выносящего тяжести. — Госпожа Ли. Теперь это точно обращение к ней. Что ж. Надо выдержать паузу. Она же не шавка какая-то, чтобы откликаться сразу. У госпожи должно быть достоинство, это отличает её от любой другой женщины. Ли Линг медленно оборачивается. Молодой человек улыбается. Но это ложь. Его глаза полны печали, которую Лили почему-то хочет разделить. Что-то мешается. Она хочет, но не может. Не имеет права. Почему? Кто знает. — Принесли чай. Выпьете со мной? Тут местные сладости, похожие на то, что… привычно. Фрукты в карамели. Вы знаете, где мы, верно? Ли Линг все равно где она. Это не имеет никакого значения. Она слегка пожимает плечами и занимает кресло у окна. На низком столике и правда дымится пузатый чайник. Раздутый фарфор с цветочным орнаментом. Чашки пусты. Лили приходится приложить усилие, чтобы взять чайник, её руки уже давненько не так крепки. Чай — жидкое золото, — льется из носика тонкой струйкой. Знакомый аромат трав и цветов сразу же заставляет вдохнуть поглубже. Что-то от лимонной травы, листьев винограда, щепотки засушенных цветов с полей. Диких цветов, которые пахнут так густо и сладко. Из них получается лучший мёд. Иногда Лили кажется, что в чае главное запах, а не вкус. Она кивает напротив. Молодой человек занимает второе кресло. У него красивые волосы. Правда, слишком длинные на её скромный вкус. К Лили довольно часто приходят гости, чтобы не смущать, она никогда не подает виду, что не помнит их. Ведь не может же она не знать этих господ, если те знают её, верно? Наверное. Она ни в чем не уверена. Приходится доверять лишь интуиции, а та не бьет тревогу. Значит, попить чай с гостем можно. Первый глоток немного горчит на языке, прежде чем расцвести сладостью. Молодой человек чай игнорирует. Как-то невежливо, но Ли Линг не судья. Минуты тянутся, но не кажутся тягостными. Ли Линг не знает, как начать разговор, возможно, он гостю и не нужен. В глубокой фарфоровой плошке блестят карамельные бока небольших яблок. На них приятно смотреть, но пробовать совсем не хочется. Ли Линг смотрит на них, пытаясь сосчитать, снова подносит чашку ко рту. Мелкий глоток, который и назвать так трудно. Скорее она просто смочила губы, как раз в момент, когда гость решился заговорить. Тихо, так, словно слова даются ему с трудом. — У меня… м-м. Я… что ж. У меня есть вести от вашего сына. Хенга. Пальцы слабеют, Лили неуклюже ставит чашку на блюдце. Чёрт, она не должна показывать, как её это волнует, это может навредить, но… но что она может с собой поделать? — Простите, госпожа. Наверное, я зря… — Нет, что вы… что вы, продолжайте. Скажите мне… Скажите мне всё. Еще один промах, но Лили устала. Тело не слушается, она успела обхватить руку гостя ладонями и сжать так, словно собралась молиться через него напрямую к Богу. Первая весточка о бельчонке, неужели… Молодой человек смотрит долго, смотрит странно. Если бы не явная боль и жалость в его глазах, Ли Линг посчитала бы, что это изощренная издевка. Она вытерпит жалость и вытерпит всё что угодно, если надо. Она чуть было не говорит это вслух, но в глотке так пересохло, губы онемели. Ли Линг ждёт. Молодой человек переходит на шепот, и каждое его слово, каждых вдох и выдох, Лили жадно глотает всем своим существом, подавшись вперед. — Он… м-м. Он сумел сбежать в Гонконг. Он живёт там, госпожа. Хенг в порядке. У него есть… есть работа. Хорошая работа, он… м-м. Подмастерье в пекарне, госпожа. К нему хорошо относятся. Он не знает, как скоро сможет навестить вас, но желает этого всем сердцем. Пока нет возможности написать вам или позвонить… Госпожа шикает, а затем вторит гостю ещё тише: — Мой бельчонок умный мальчик, письма — слишком опасно. Звонки — чушь, не стоит, не стоит так рисковать… Он в порядке… слава Небу, он в порядке… он сбежал… ему наверняка помогли, она не могла не помочь ему… я плохая, плохая мать, но он сбежал… Сбежал. Хватка её пальцев слабнет. Ли Линг медленно убирает руки и откидывается на спинку кресла. Игла, которую вонзили в её сердце, начала понемногу выталкиваться. Гость смотрит на неё некоторое время. Затем тянется к своей чашке. Пара глотков, он тихо предлагает Лили разрезать яблоко, чтобы было удобнее. Та соглашается. Госпожа Ли улыбается, и Хенг впервые за долгое время видит, что улыбка эта искренняя. Усталая, мягкая и несмелая улыбка. Предвестник скорого освобождения. Хенг должен был решиться на это раньше. Амир поднимает трость зонта, чтобы раскрыть его. В этот момент луч солнца пробивается сквозь плотную массу облаков и туч, парень замирает на мгновение, очарованный сиянием мороси в свете. Хенг встает рядом, его выдает щелканье зажигалки. Амир доводит движение до конца, открывая зонт. Стальные стержни и спицы натягивают жаккардовую ткань. Переплетения серебристых узоров поверх черного полотна. Хенг затягивается своими травами, выглядывает из-под купола. Солнечных лучей становится всё больше с каждой минутой. Ветер вызволяет их в несвойственном порыве доброты. Хенг плавно возвращается под прикрытие зонта. Вопреки стараниям ветра, по плотной ткани отбивают дробь холодные капли. Амир решается на шажок поближе, чтобы их обоих точно не задело. Они стоят у крыльца больницы, скрытого от чужих глаз в лабиринте внутренних дворов. Когда в это заведения поступают важные гости, их родственники и друзья не рады лишнему вниманию, а значит — им открывают тайные проходы, что раньше служили менее благородным целям. Из-под зонта тянется дым, встречаясь с влажным воздухом, он пытается взвиться вверх, но в итоге рассеивается. Амир коротко прочищает горло, перекатываясь с пятки на носок и обратно, несмело спрашивает: — Как все прошло? Хенг вытягивает свободную руку из-под защиты зонта. Первые капли, словно на пробу, ласкают пальцы. Постепенно вся ладонь становится мокрой. Хенг чуть прищуривается — дым попадает в глаза. Выдохнув, он бросает сигарету недокуренной и до половины. Растирает тонкую бумагу и засушенные травы подошвой. Мокрая ладонь соединяется с сухой, кожа к коже. Хенг словно решил помыть так руки. Дождевой привкус смешивается с характерным отзвуком папиросы на пальцах. Он чуть пожимает плечами: — Профессор Энкил, конечно же, оказался прав. Ей ощутимо легче после того… после того, как я сказал, что её сын в порядке. Осталось… писать ей письма. Память не вернется к ней, но зато я могу вернуть ей часть душевного спокойствия. Почему-то я не подумал об этом сам. Слишком хотел, чтобы она вспомнила меня. Эгоистично. Хенг усмехается краем рта, затем хлопает в ладоши и поворачивается к Амиру с наигранной улыбкой. Той самой, которой необходимо показательно верить, а не уличать во лжи. — Итак, Амир, алмаз чресел моих… — Святая троица, откуда вы только берете эти эпитеты… — Так, мы же договаривались — со мной обращаться на равных, да? Да. Едем в китайский квартал. Мне понравилась курочка там в тот раз. А как ты знаешь, стресс я могу либо заесть, либо забухать, либо затрахать. Предпоследнее чревато нашей двойной кастрацией от господина Ханя, последнее не чревато, но мне не светит из-за его дебильного графика правителя мира. Что значит? Правильно. Время хорошенько поесть. Амир тихо фырчит и кивает. Ему приходится подстроиться под быстрый шаг, держа зонт повыше. Когда Хенг пытается его отобрать с резонным «я всё же выше», Амир не дается. Хенг улыбается в этот раз естественнее и качает головой. х х х 02:03 AM 32 Joiner street, Southwark Катар вложил в этот проект баснословную сумму. Чисто от скуки. Им надоело строить небоскребы в своих песках, а вставить огромный кол в сердце Лондона показалось красивой и вкусной идеей. Конечно, они не назвали это здание «колом». Небоскреб получил более поэтичное имя — осколок. Футуристическое здание несется ввысь, словно шип, способный пронзить небо. Нависает над Тауэром, тот как раз на противоположном берегу Темзы. Стеклянные панели блестят, отражая свет бесконечных софитов, на высоте свыше трёхсот метров располагается смотровая площадка, затем антенна и шпили. Архитектор назвал свое детище «вертикальным городом», сам Хань Фэй ощущает родство с башней Мордора. Отдаленно. Или ему просто нравится так думать? Фэй остался в офисе один, как это всегда и бывает, не считая охраны, конечно. Сотрудники привыкли, что в осенний период вице-босс всегда на месте. Почти что круглые сутки. Не мудрено, ведь именно в этот период налоговая служба вместе с организацией Transparency International любит закручивать гайки, проверяя чистоту капитала и всех производимых компанией «телодвижений». Придираться те любят, даже если ты вовремя и правильно «откупился». Чтобы лишить себя и своих людей некоторой части геморроя, Хань Фэй скрупулезно и тщательно проверяет всё, что «напроверяли» его сотрудники. Ведь человеческий фактор, нелепый и губительный, никто не отменял. Токио на коротком поводке, там сейчас около полудня. На экране открыто несколько чатов, на отдельном, чуть поменьше, идёт прямое включение с биржи. Акции поднимаются, акции падают. Это Хань Фэя волнует мало, но приятно видеть собственную стабильность и планомерный рост на фоне хаоса большинства. Индикатор на IP-телефоне загорается красным. Нулевая линия. Охрана. С чего бы? Хань Фэй клацает по кнопке. В динамиках раздается «сэр», а затем: — Сложная ситуация, сэр. Тут мужчина. Говорит, что к вам. Кода не знает, но готов поднять, как он выражается, маленький скандал, если я не пропущу его. Имени не называет. Мелет, что скомпрометирует вас, если назовёт. Я бы выпроводил, но он правда приехал на одной из ваших машин, сэр… — Впусти его, Генри. — Вы уверены, сэр? — Он азиат. Длинные, почти что рыжие волосы и наглый вид. Так? Впусти. И запиши себе, что его можно пускать всегда. Без кода. — Хорошо, сэр. Он уже пошел к лифтам. — Спасибо, Генри. Хань Фэй методично закрывает все вкладки, оставляя на рабочем столе вид на Фудзи. Хенг не стучит, просто открывает дверь. В его руках типичная корзинка для пикника, и это интригует больше всего. Фэй вскидывает брови, откинувшись на спинку кресла. Он мог бы спросить, как тот узнал адрес, но это глупо. Гугл сдал его в сочетании с Амиром, которого разболтать очень просто. Особенно если ты Ли Хенг. Последний улыбается, и в этом есть что-то от угрозы. Он бахает корзиной на стол Фэя, тот почти что пуст и обращен к «гостям». Выдерживает паузу и немигающий зрительный контакт. Хенг начинает спокойно, но затем эмоций становится всё больше. Он перечисляет, открывая корзину, вытаскивает из неё термос, бесконечные лоточки, вилки и палочки, а затем, как заправский официант, и бутылочку вина, распределяя всё это добро по столу. — Забыл стаканы, но у тебя же тут что-то найдется. В термосе твоя любимая матча. У тебя поразительная коллекция всех этих часэнов и порошков, я взял из той баночки, где меньше всего. Да, матча в термосе еще то извращение, но просто потряси и не гунди. Амир отрубился на вторых Сумерках в ожидании трансляции приговоров. Один я это смотреть не буду, а ты, стало быть, прячешься в своей башне из слоновой кости. Так что я приехал. С ужином. У тебя же тут хороший инет? Не вижу второе кресло, буду сидеть у тебя на коленях. Не так, как ты обычно любишь. Охранник внизу просто душка. Амир сказал, что тебе нравятся всякие яйца, у меня аж содовая носом пошла. Британцы такие извращенцы. Яйца Бенедикта, шотландские яйца. Я возился с ними так долго, но зато вышли приятные кругляшки, смотри. На последней фразе Хенг открывает один из лоточков и сует Фэю под нос яйцо по-шотландски. Это, в принципе, в чем-то даже похоже на китайскую кухню, только у них вышло бы в разы острее. Сваренные всмятку яйца оборачивают насыщенным мясным фаршем, затем обваливают в приправах и панировке, опускают в чан с горячим маслом. Хенг попробовал это на раскладках фаст-фуда вместе с Амиром в Гринвиче, и тот упомянул, что из всей «вредной еды» его опекун обожает именно это. Извращенец, Хенг же говорит. Наступившая тишина начинает давить. Им бы поговорить, но всё никак не удается. Но Хенг правда не хочет быть один сейчас, а не смотреть не может. Кресло едва слышно скрипит, когда Фэй выпрямляется. Он забирает «кругляшок» и кладет его обратно в контейнер. Хенг закусывает щеку изнутри. Ладно, возможно, он несколько перегнул. Строит тут из себя заботливую женушку со странными замашками, приперся, когда не просили, да еще и хочет, чтобы человек разделил с ним «шоу» — народный суд Китая наконец-то пришел к решению относительно первой пачки осужденных. Когда грязное исподнее вылезло на все порносайты, а Ли Хенг заявил о себе и подобных себе, началась еще та «священная война». Чтобы не заразиться чужой грязью, чиновники сдавали друг друга. Кто-то поступал так из страха (сдашь другого, и тебя не тронут), кто-то пользовался шансом, чтобы наконец-то уничтожить оппонента. Вскрывались коррупционные махинации, появлялась информация о новых наркотрафиках, нелегальных фабриках по всей стране, торговле людьми и органами. Дошло и до подкинутых в прокуратору доказательств убийств, что заминались из года в год благодаря продажной системе «заплати и мы не увидим». И все бы ничего, но это Китай. За львиную долю таких обвинений в Поднебесной принято казнить либо заключать пожизненно. Состав суда, который был собран, не заседал прежде и являлся самым независимым по отношению к каждому «потенциальному злоумышленнику». Государственный аппарат решил пойти по самому простому и легкому пути. Осудить, отрубить и изжить. Как и предполагалось. Что это значило конкретно для Хенга? Вовсе не возмездие. Никакого сладкого предвкушения мести. Он ощущал ровным счетом ничего, кроме странной нервозности и шипения ужаса где-то на дне желудка. Конечно, это могла быть и изжога, но… — Ты нервничаешь. Хенг тихо фырчит и складывает руки на груди: — Да ты что? С чего бы? Хань Фэй чуть ухмыляется и кивает на свои колени, отодвигаясь от стола. Хенгу становится легче. Немного легче. Он выпутывается из пальто, кидает его в сторону дивана. Тонкая футболка, поверх не менее тонкий шелк рубашки, узкие брюки и кожаные дерби. Последние Хенг стягивает, откидывает куда-то в сторону. Они натерли за сегодня. Он собирает волосы в хвост, уже стягивает зубами резинку с запястья, когда Фэй говорит «оставь так». Хенг тихо цокает языком и наконец-то устраивается на чужих коленях, сразу же принимаясь щелкать мышкой компьютера без спроса. Ладони Фэя устраиваются на бедрах. Тепло. Чуть сжимают, поглаживают. Затем перетекают к животу и пока замирают там. Конечно, в кабинете есть и диван. И еще два кресла у низкого столика. Можно было бы развернуть монитор на столе в ту сторону? Но кто будет заниматься такими глупостями. Учитывая, что против такой близости никто тут ничего не имеет. — Не хочет пускать… у тебя тут есть же встроенный… а, вот. Так. Хенг покусывает губы. Трансляция сначала тормозит пару раз, а затем идёт плавно, как по маслу. Хенг откидывается на чужую грудь. Его окутывает аромат сандала, кедра и вкрапления чего-то землянистого и дымчатого. Оно ощущается на кончике языка, если вылизывать шею Фэя. Конечно, к этому примешивается и кофе. И даже нотка табака. Хенг думает, что чем бы ни занимался Хань Фэй в этом квартале, потрепало его знатно. Он нащупывает его руку и тянет к себе, играется с пальцами, не глядя. Все его внимание на экране. К еде никто не притрагивается. Первое слушанье вынесло приговор десяти бывшим чиновникам разной степени «шишковатости». Пока что было объявлено четыре приговора. Хенг всматривается в лица, не читая имен под ними. Эти мужчины любили долбить Хенга в зад, конечно же. Один из них обожал засовывать в него что побольше. Его член на это способен не был, а вот всякие «древние деревянные дилдо времен правления Хань» — да. Каков ублюдок. Судили их не за это. Сначала суд решил разобраться с теми, кто идет по делу наркоторговли. Две смертных казни с отсрочкой в два года. Один приговор равный десяти годам. Другой — двадцати. Фэй тянется свободной рукой за термосом. Хенг отвлекается, чтобы помочь открутить крышку. — Ты можешь не смотреть… если захочешь, просто прочтешь потом. Хенг отрицательно мотает головой, отдает термос, предварительно его встряхнув, снова смотря в экран. — Могу не смотреть. Но должен смотреть. Иначе зачем все это было. Хань Фэй целует его в волосы, куда-то у макушки. Ему приятно, что тот теперь пахнет его шампунем. Трансляция берет паузу, её забивают рекламой. Кого бы к чему не приговорили, ролики про стиральные машинки и полезные снеки должны быть регулярными. Хань Фэй пробует матчу, даже издает нечто вроде одобрительного хмыканья. Термос снова на столе, Фэй сцепливает руки в замок у низа живота Хенга. Тот вздыхает, прикрыв глаза. Хренова реклама. Еще шесть человек. Шесть человек. Он узнает каждого. Но важнее узнать тех, кто замешан в делах Сяо Чжаня. — Хенг… — М-м? — Можно личный вопрос? Хенг приоткрывает глаза, трет костяшками пальцев щеку и чуть оборачивается, кивнув. Он не знает, чего ожидать, так что внутренне собрался. Хань Фэй рассматривает его, минуя глаза, затем все же смотрит в них: — У тебя не растут волосы на лице. Почти. И не так уж много. Везде. Хенг сначала не понимает, поэтому продолжает смотреть. Затем прищуривается, переваривая, пытаясь понять, в чем подвох. — Ну… да? Когда-то я… пил гормоны, а в целом, это лазерная эпиляция разной степени паршивости, но да, почти не растёт и слава Venus… тебе… в чем вопрос? — Ты сам так хотел? Хенг склоняет голову набок, пытаясь понять, что творится в чужой. У Хань Фэя, в отличие от него, растительности куда больше и где надо. Хенгу нравится, если что. Он укладывает ладонь на щеку Фэя, поглаживая по щетине большим пальцем. Та колется при поцелуях, и это ему нравится тоже. Хенг не знает, в чем проблема, но решает закрыть все предполагаемые вопросы о своем виде сразу. — Сам так хотел. И хочу. Нет, я не хотел быть женщиной, если тебя волнуют свежая повестка дня. Я люблю то, что я мужчина. Но я люблю выглядеть как ни то, ни другое. Не знаю, есть ли в современном мире словечко для такого, но мне это не нужно. И я в порядке со своим телом, Фэй. Или это я тебя путаю из-за того, что так выгляжу? Стал засматриваться на женщин? Хенг придуривается, конечно, но свободной рукой пытается ущипнуть Фэя где-то в районе соска. С чего он взял, что имеет на такое право? А, это все молчаливое согласие Хань Фэя на всё про всё. Тот усмехается и отрицательно мычит. Затем добавляет: — Просто хочу быть уверенным, что у тебя все со всем в порядке. Но да. Такой ты у меня первый. Хенг все же находит чужой сосок. Хань Фэй шипит, когда Хенг спокойно говорит «первый и последний». Реклама заканчивается. Спустя еще три приговора, Хенг сам закрывает вкладку. Они сидят некоторое время в полной тишине. Фэй медленно гладит его то по бедрам, то по спине. Целует в волосы. Хенг пытается понять, что он чувствует относительно всего этого. Но ответа не находит. — Фэй… — Да? — Недавно я узнал, что Барри мертв. Он оставил мне тот фингал, знаешь? — Знаю. Хенг приподнимается, чтобы заглянуть в чужое лицо. Фэй смотрит в ответ, уточняет одними губами «что?». Хенг продолжает молчать. Затем мягко целует эти губы и снова устраивается на груди Хань Фэя. В этот момент он понял, что на самом деле ему очень всё равно, убивал ли Фэй кого-то за него, если такое вообще возможно. Смысл, оказывается, в том, что это ничего не решает. И не исправляет. А вопрос о том, способен ли Хань Фэй на убийство — бессмысленный. Тот способен, если это необходимо. Хенг знал это давно, возможно, как только увидел. Потому что такой силы не может быть без права совершать поступки, неподвластные человеку, которое дается таким людям как будто бы само собой. И разве сам он не убийца? К концу трансляции, которая продолжалась вне зависимости от того, включена она или нет, еще трое людей были приговорены к смертной казни, а остальные — к срокам от десяти лет. Справедливость ошибочно становится оружием. И Хенг выстрелил из него, истратив все пули, что копил за жизнь.