Несовершенный

Когда Артур, единственный из всех Уизли, кто еще хоть как-то пытался держать лицо, пригласил Гарри пожить в Норе, тот отговорился обещанием помочь профессору Макгонагалл в школе. Но это было вранье – Макгонагалл его ни о чем не просила, он просто не хотел ехать. Дел в школе оказалось действительно невпроворот, но помощников там и без Гарри хватало, поэтому он просто слонялся по окрестностям и размышлял, перебирая в памяти события ночи Последней битвы. Суета, царившая в замке, раздражала его. Вдоль стен, куда ни глянь, выросли громоздкие конструкции лесов, на которых засел аврорат едва ли не полным составом. Они, вероятно, полагали, что магическая защита будет крепче, если навести чары сразу на цементирующий состав и камень, а в действительности только мешали строителям. Так, обжегшись на молоке, на воду дуют. Странно, что еще министерство не лезло в эти дела – учитывая, как его работники всегда рьяно стремились вмешаться в повседневную жизнь Хогвартса. Когда Гарри, порядком устав от переругиваний авроров и каменщиков, спускался с крыльца, взгляд его каждый раз притягивала Ива, скрывающая под своими корнями подземный ход. Поскольку дерево, получив от кого-то из Упивающихся добрую порцию «Инсендио», притихло и не нападало на зазевавшихся прохожих, пробираться в Хижину теперь стало совсем легко. Гарри воспользовался этим, чтобы еще раз сходить туда и убедиться, что в комнате действительно пусто. Кровь впиталась в доски, и теперь о том, что тут случилось, ничто не напоминало. Но у Гарри остались флаконы с воспоминаниями – если бы не это свидетельство, что Снейп действительно говорил с ним в Хижине, Гарри, вероятно, списал бы все на усталость и помутнение рассудка. Ведь он был словно не в себе в ту ночь, если ухитрился поговорить с покойным Дамблдором и видел Сириуса и родителей так же ясно, как видит сейчас вот этот куст можжевельника… Куст, кстати, при его приближении задрожал, как на сильном ветру, и из-за него выпрыгнул странный тип в клетчатом пиджаке, с улыбкой до ушей. – Гарри Поттер! – успел воскликнуть он, прежде чем волшебная палочка Гарри нацелилась ему в грудь. Картинно изобразив капитуляцию, тип захихикал. – Великолепно, великолепно! Отличная реакция, рука не дрожит, в лице ни тени сомнения! Прошу вас, постойте так немного, я сниму вас на передовицу. – Руки! – отрывисто предупредил Гарри, и тип скорчил жалобную гримаску. Гарри только сейчас заметил, что на пузе у того болтается на длинном ремешке громоздкая колдокамера. – Прошу вас, всего один снимочек! – заныл тип. – Я из «Ежедневного Пророка», нашу редакцию сотрясает шквал писем и вопиллеров с требованиями немедленно опубликовать интервью с юным героем, величайшим волшебником столетия!.. – Альбус Дамблдор – величайший волшебник столетия! – раздраженно перебил Гарри. И невольно вздрогнул, когда из кармана клетчатого пиджака вылетел блокнот, а за ним – перо, почти такое же, как у Скитер, только черное. – Прошу вас, продолжайте, – медовым голосом пропел клетчатый, все еще не опуская рук, но уже заметно расслабив плечи. – Так вы по-прежнему верны своему учителю и наставнику? Скажите, каковы ваши впечатления от книги «Жизнь и ложь Альбуса Дамблдора»? Что вы почувствовали, когда… – Хватит, – перебил Гарри и пульнул водой в сторону чересчур бойких письменных принадлежностей. Перо в ужасе шарахнулось в сторону, а неповоротливый блокнот угодил прямо под струю. Чернила тотчас расплылись, а блокнот принялся отряхиваться, как мокрая кошка. Воспользовавшись минутной заминкой, последователь Риты Скитер моментально ухватился за камеру и принялся ожесточенно крутить объектив, настраивая фокус. – Вы обязаны дать интервью, это ваш моральный долг перед жителями магической Британии, – тараторил он, не обращая внимания на то, что Гарри вновь нацелил на него острие палочки. – Люди хотят знать о вас все! Люди должны услышать о Битве из первых уст! Многие считают, что вы погибли и министерство пытается заграбастать вашу славу и обелить себя, прикрываясь вашим именем! Несколько колдофото, две-три официальных пресс-конференции – и справедливость восстановлена! Какие политические силы вы намереваетесь поддерживать? Кто, по вашему мнению, достоин занять пост министра? Планируете ли вы войти в состав Визенгамонта в ближайшее время? – Я вас сейчас заколдую и прокляну, – нежно пообещал Гарри. Блокнот, пытающийся высушить листки, и перо, занявшее было боевую стойку, когда клетчатый начал сыпать вопросами, в ужасе спрятались за спину своего хозяина. Тот выглядел обескураженным. – Неужели вы не хотите дать интервью главной газете страны? – недоуменно возопил он. – Не хотите, чтобы ваше лицо украшало передовицу? – Именно. У меня давние счеты с «Пророком», и я отказываюсь от каких-либо комментариев, – сообщил Гарри, наслаждаясь неподдельной растерянностью клетчатого типа. – Если люди хотят знать правду о Битве, я расскажу ее… Но не вам. А теперь убирайтесь отсюда, – посоветовал он, и клетчатый, должно быть, прочитав что-то в его глазах, задал стрекача. Перо и блокнот улепетывали следом. Гарри надеялся – этого разговора будет достаточно, чтобы отвадить журналистов от Хогвартса и от себя лично, но не тут-то было. Еще несколько раз он замечал возле замка все тот же клетчатый пиджак, а один раз, когда он прогуливался по берегу школьного озера, к нему пристала какая-то нахальная блондинка, к счастью, без колдокамеры. Гарри быстро спровадил ее, наболтав какую-то чушь. Он не хотел знать, что пишут о нем в газетах, сейчас его мало волновало все, касающееся публичной стороны его жизни. Зато самые потаенные мысли выбрались теперь на поверхность и, завладев его сознанием, лишили покоя. Виной всему был Снейп – загадка его исчезновения не давала истории завершиться. Это –как читать долгую запутанную повесть и, дойдя до конца, обнаружить, что последнюю страницу из книги кто-то вырвал. Как узнать, что там было написано? Ведь слова повести, ее герои и перипетии их жизни уже успели завладеть твоим разумом, который теперь отчаянно нуждается в том, чтобы завершить сюжет, принять его целиком и одновременно отпустить. Но последней страницы нет, и история мучит, саднит, беспокойно бродит по лабиринтам твоего сознания, открывая и закрывая все двери подряд в поисках своей целостности. И эта внутренняя неуспокоенность не дает всерьез сосредоточиться ни на чем, кроме собственно ощущения какой-то недостачи, пустоты, которая кроется, как ты полагаешь, в окружающем мире, но на самом деле таится внутри тебя. Так и Гарри чувствовал себя неуспокоенным, хотя и не мог понять природу этой тревоги. Прошло еще слишком мало времени с той ночи, и разум пока не осознавал причину, по которой расшатавшийся мир никак не может вернуться в стабильное положение. Но чувства, всегда более проницательные, чем разум, во весь голос кричали об опасности и посреди самых мирных бытовых дел и занятий вдруг начинали разрывать грудь и сжимать горло. Руководствуясь именно чувствами, а не разумом, Гарри однажды утром отправился в Нору. Ему необходимо было поговорить с Роном и Гермионой, словно они могли чем-то помочь ему, вернуть тот вырванный из книги листок. *** Несмотря на трагические события, с начала мая перевернувшие жизнь семьи Уизли, Нора все равно оставалась оплотом стабильности. Когда Гарри спускался вниз с пригорка, уже покрытого пестрым ковром весенних цветов, он издалека увидел дымок, поднимающийся из трубы на крыше, и уловил запах выпечки. Желудок, с утра накормленный овсянкой, заурчал в предвкушении пирогов, но Гарри посоветовал ему заткнуться – он не планировал задерживаться здесь дольше необходимого. Уже пересекая двор, он запоздало подумал, что стоило принести с собой хотя бы коробку конфет и не являться с пустыми руками… Но он был слишком расстроен сейчас, чтобы соблюдать правила этикета, да и Молли с Артуром, потерявшим сына, тоже не до церемоний. Погруженный в поиски оправдания, он поднялся на веранду. В доме Уизли это место было легендарным и самым любимым: обычно тут яблоку негде было упасть – по вечерам сюда словно магнитом тянуло всю семью и друзей, которые в этот момент гостили в доме. Традиционное чаепитие после заката при свете одной только масляной лампы имело какую-то особую прелесть и заставляло отложить даже самые срочные дела. Мистер Уизли, смеясь, называл эти посиделки собранием клуба полуночников, а Гарри не помнил второго клуба, в котором бы ему так нравилось состоять. Он был искренне убежден, что на веранде дома Уизли живет какая-то особая, древняя магия, называемая магией семейного очага. И именно она собирает людей вместе, чтобы каждый мог почувствовать свою причастность ко всеобщему радушию и любви. Но и в течение дня кто-то обязательно сидел тут с газетой (Артур) или вязанием (Молли), проводил эксперименты (близнецы), пил кофе и строчил предложения по оптимизации отливки котлов (Перси), играл в шахматы (Рон и Гарри), листал подшивку «Ведьмополитена» и придумывал себе новое платье для ближайшей вечеринки (Джинни). А сейчас веранда пустовала. Можно было списать это на ранний визит, но Гарри впервые почувствовал себя неловко – словно путник, возвратившийся в край своей юности и обнаруживший только пепелище. Внешне, казалось, ничего не изменилось – все те же пледы и подушки на креслах и диване, все те же цветы на окнах, но теперь все это лежало картинно и строго, без той былой небрежности, словно комната превратилась в музей, организованный в память о семейном благополучии. Возможно, поэтому Гарри не сразу заметил Гермиону, с ногами устроившуюся в кресле в углу за чтением. Она подняла на него глаза как раз в тот момент, когда он обернулся к ней. – Гарри! – воскликнула она и, вскочив, бросилась обнимать его так, словно они не виделись много лет. – Наконец-то! Где тебя носило? – добавила она тихо. – Я был в Хогвартсе, ты же знаешь, – отозвался он, невольно вслед за ней понижая голос. Гермиона кивнула. – Где твои вещи? – спросила она, оглядывая его. – Ты разве не насовсем? Мы уже заждались тебя. – Мне еще нужно кое-что сделать, – покачал головой Гарри. – Не хочешь рассказать? Только не говори, что ты тоже участвуешь в строительстве, – она подергала его за подол куртки, забрызганный цементирующей смесью. – К счастью для Хогвартса, нет, – улыбнулся Гарри. – Строитель из меня неважный. Помнишь, как я ходил вокруг палатки и не знал, что мне с ней делать? Гермиона тоже рассмеялась, но тотчас посерьезнела. – Почему ты пропал? Я не видела тебя с похорон, но и там ты даже не подошел ко мне и Рону. Что происходит, Гарри? Ты что-то чувствуешь? У тебя… – она умолкла, словно на миг утратив самообладание, а потом совсем тихо договорила: – У тебя болит шрам? – Нет, – твердо сказал Гарри. – Я совершенно уверен, что Волдеморта больше нет. Я даже скажу тебе больше – это единственное, в чем я сейчас уверен и что меня не беспокоит. В отличие от… всего остального. – «Всего остального»? – переспросила Гермиона озадаченно. – О чем ты говоришь? Теперь уже Гарри пришлось решаться на то, чтобы задать следующий вопрос, хотя в этом и заключалась цель его визита. Оглянувшись, словно кто-то мог их подслушать, он притворил входную дверь, а на ту, что вела в кухню, поставил заглушающие чары. – Мне нужно кое о чем спросить тебя, – закончив с предосторожностями, заявил он. – Это касается Снейпа. В ту ночь, в Визжащей Хижине… Ты сама все видела, Гермиона… Как ты думаешь, он действительно был мертв, когда мы уходили? Гермиона некоторое время с тревогой смотрела на него. – Только не начинай обвинять себя в его смерти, – сказала она наконец. – При чем здесь это? – Мы не первый год с тобой знакомы. Я знаю, к чему ты клонишь. Гарри устало потер глаза. – Я не обвиняю себя в его смерти, – сказал он. Гермиона сверлила его подозрительным взглядом. – Я тебе не верю, – наконец изрекла она. – Стало быть, ты считаешь, что его еще можно было спасти, – констатировал Гарри. Она отшатнулась и воскликнула, словно оправдываясь: – Мы же не врачи! – Но надежда все-таки была? – произнес он жестче, чем собирался. У Гермионы на глазах появились слезы. – Даже если бы мы применили кровеостанавливающее и кроветворное, он протянул бы на них не дольше пяти минут! Ему нужен был настоящий врач, зелья, чары... Его не успели бы даже в Мунго доставить! Мы ничего не могли сделать для него, ничего, слышишь? Она закрыла лицо руками. Гарри стало стыдно. Приблизившись, он осторожно обнял ее, и Гермиона уткнулась ему в плечо мокрым от слез лицом. – У меня до сих пор стоит перед глазами эта картина, – объяснил он тихо. – Ты не врач, я тоже. Но, может быть, и мы могли что-то сделать? – Не знаю, Гарри, – откликнулась Гермиона, всхлипнув. – Такие страшные раны не лечатся одним простым заклинанием. Она отстранилась, и Гарри упрямо покачал головой. – Одним не лечатся, а двумя, тремя... Мы ведь знали все их, мы могли... – Он потерял много крови, – она хмуро взглянула на него из-под мокрых ресниц, но в глазах уже появился блеск. Такой Гермиона была всегда, если ей попадалась интересная задача. В этом они с Гарри были похожи – им обоим нравились сложности, загадки, вызов. – А если бы я отдал ему свою кровь? – горячо сказал Гарри. – Возможно, – наматывая на палец прядку волос, согласилась она. – Это помогло бы ему выиграть еще минут пятнадцать... Но не больше. И потом, ты не стал бы отдавать ему свою кровь. Ведь ты еще не знал, что он за нас, и ненавидел его, – напомнила она. Гарри открыл было рот, но не нашелся, что возразить. Он только сейчас подумал, как глупо выглядит этот разговор в доме, где хватает и своих потерь, и своего горя. И как глупо искать вчерашнего снега теперь, если тогда он мог бы сделать, но не сделал ничего, чтобы спасти Снейпа. Ведь вытащил же он Малфоя из горящей Выручай-комнаты, рискуя своей жизнью и жизнями своих друзей... Конечно, бессмысленно сейчас об этом думать, но он все равно раз за разом возвращался мыслями в Визжащую Хижину. – А если кто-то пришел туда вслед за нами и спас его? – произнес он вслух, и Гермиона снова вздохнула. – Что не дает тебе покоя? – спросила она. – То, что мы ничего не сделали, или то, что он исчез? – А тебе? – спросил он. – Гарри, – она всплеснула руками, глядя на него со смесью раздражения и обиды. – Спасибо, что спросил! В данный момент меня волнует, что Молли все время плачет, Джордж вообще ни на что не реагирует и целыми днями не выходит из своей комнаты, Рон впал в депрессию, и мы с Джинни ни на минуту не можем оставить их всех без присмотра. А я так и не съездила в Австралию за родителями, и они до сих пор не помнят о том, что у них есть дочь. Выпалив это на одном дыхании, Гермиона опустилась в кресло и снова закрыла лицо руками. Гарри подавленно молчал. Он подумал, она снова плачет, но, когда Гермиона подняла голову, глаза ее были сухими. – У меня уже нет никаких сил, Гарри, – сказала она очень тихо. – Но ты мой друг и дорог мне, поэтому я прошу тебя... Покажись врачу. То, что с тобой происходит – это поствоенный синдром... Нужно пройти реабилитацию. Успокоиться. Выкинуть из головы все глупости. Ты ни в чем не виноват перед людьми, которые погибли. Ты должен принять их смерть и жить дальше. Пожалуйста. Пообещай мне, что пойдешь в госпиталь. У нее снова задрожали губы, и Гарри кивнул. – Хорошо. Прости меня, Гермиона. Наверное, ты права, – сказал он. – Я... Мне надо идти. Она встала и пошла за ним к дверям. На пороге оба на миг замешкались. – Ты правда думаешь, что я сумасшедший? – не удержавшись, спросил Гарри. – Я думаю, что ты – замечательный, храбрый и самоотверженный человек, – сказала она. – Но ты запутался и устал. И тебе кажется, что ты делаешь что-то важное, а на самом деле важнее всего для тебя сейчас разобраться с самим собой и со своей жизнью. Не думать, что было бы, если бы ты мог сохранить чьи-то еще жизни. Ты спас тех, кого мог. Ты действительно сделал все, что мог, поверь мне. Ты мне веришь? – Я верю, – ответил Гарри, чтобы успокоить ее. – Спасибо тебе. И, спустившись с крыльца, он, не оглядываясь, пошел к воротам. *** Я снова вижу склонившееся надо мной лицо. Оно словно в тумане, все, что улавливает мое потухающее сознание – какой-то призыв, но я отмахиваюсь от него и снова погружаюсь в захвативший меня поток воспоминаний. Я чувствую, что мое тело куда-то волокут, и я разжимаю пальцы, чтобы почувствовать, из чего состоит поток. Из моей правой руки вываливается что-то важное, но я уже не помню, что. Звук катящегося предмета отдается набатом в моих ушах, но я не слышу голоса человека, находящегося рядом. Он нагибается к моему лицу и что-то говорит, но мне не интересно то, что он пытается до меня донести. Я лишь смотрю - и вижу ясные глаза Лили Эванс. Лили вошла в мою жизнь, как первый снег, мгновенно преображающий мрачный пейзаж ноября. Впервые я встретил ее на улице. Как обычно, я шел вдоль магазинов, закинув сумку с учебниками за спину, и мечтал о том, что было бы здорово научиться аппарировать и поражать школьных мальчишек своими внезапными появлениями и исчезновениями. Я привычно очнулся у аптеки и с удивлением обнаружил, что мое место у витрины занято. Там стояла девочка в красном школьном платье, она упиралась лбом в пыльное стекло и прижимала ладони к лицу, чтобы дневной свет не мешал ей разглядывать происходящее внутри. Я почувствовал укол ревности, а потом у меня закралось ужасное подозрение, что эта девчонка тоже ищет закон совершенства и пришла сюда по тому же зову, что и я. У меня сжались кулаки – я хотел уничтожить эту нахалку, дерзнувшую составить мне конкуренцию в деле моей жизни. Но потом успокоительная мысль о том, что магглы не способны мечтать о подобном, заставила меня лишь бросить презрительный взгляд, проходя мимо. Я свернул за угол аптеки и услышал, как другая девчонка, постарше, кричит с пустыря: «Лили, ну что ты там застряла? Мы опаздываем!». Ее визгливый голос заставил меня поморщиться, она окинула меня оценивающим взглядом и фыркнула. Я примерно знал, что она обо мне подумала, но к тому времени я уже выработал безразличие к мнению магглов, а тем более девчонок. Через секунду мимо меня пронеслась Лили, я не увидел ее лица, но услышал, как она шепчет подруге: «Там так интересно! У него жидкость в пробирке меняла цвет! Представляешь, Туни? Это настоящее волшебство». «Глупости, – оборвала ее та и поправила на девчонке заколку, чем тут же выдала себя как старшую сестру. – Волшебства не бывает». Я громко хмыкнул, чем привлек внимание младшей. Она обернулась, и я увидел ее глаза – большие и ясные-ясные. Я встал, как вкопанный, и не мог прийти в себя даже тогда, когда девчонки скрылись за поворотом. Не могу сказать, что именно я почувствовал в тот момент. Это было одно из тех мгновений, что меняют жизнь раз и навсегда, смещая вектор движения в сторону от прежнего маршрута. Лили с детства обладала несомненным талантом внушать симпатию абсолютно всем, и, разумеется, в ней я увидел воплощение того самого закона совершенства, который мечтал открыть. Конечно, я не мог не начать слежку за ней, пытаясь разгадать ее секрет. То, что Лили – волшебница, мне стало ясно не сразу. Но, поняв это, я еще больше уверился в том, что в ней живет вечно ускользающее от меня совершенство. Поэтому моя одержимость как-то естественно распространилась и на Лили, и я лишь спустя много лет понял, что просто был влюблен в нее. Дружелюбие Лили обезоруживало и удивляло меня. Когда я сказал, что она могла очаровать кого угодно, я говорил буквально. В тот год, когда мы познакомились, на пустыре завелась стая бродячих собак. Говорили, что их подкармливает местный дворник, чтобы мальчишки не лазили в котлован. Впрочем, кто-то говорил и обратное: что собак кормит местная шпана, чтобы насолить дворнику. Как бы то ни было, эта стая была вечно голодной и злой, так что, скорее всего, ее вообще никто не кормил. Она носилась по пустырю с громким лаем и поджидала школьников, в надежде, что те струсят и отдадут ей свой обед в обмен на безопасное бегство. С раннего детства я боялся собак, и появление стаи на пустыре стало моим очередным кошмаром. И лишь когда я шел в школу вместе с Лили, стая оставляла меня в покое. Псы весело бегали вокруг нас, виляя хвостом и норовя лизнуть весело смеющуюся Лили в лицо. В эти моменты к моему горлу подкатывала волна ужаса – мне казалось, что стая, этот воплощенный хаос, сейчас разрушит обретенное мной совершенство. Я намеренно употреблял слово «стая», потому что уверен, что любой коллектив животных или детей является отдельным организмом, способным испытывать одни эмоции и желания, когда держатся вместе. Уже работая в школе, я еще раз в этом убедился. Если держать учеников по отдельности, то выяснится, что они очень разные, но стоит им сбиться в стаю, как они обретают одинаковый оскал. Взять, к примеру, Мародеров. Никто из них не нападал на меня по отдельности, но когда они собирались вместе, сумма их векторов указывала прямо на меня, и они, не задумываясь, атаковали. В этом смысле они были идеальной бандой, и, конечно, манили меня, как все, что носило печать совершенства. Уже став старше и проведя в своих наблюдения бессчетное количество часов, я понял, что во всех них оно присутствовало в разных пропорциях. И, вероятно, именно этот факт делал их прочным союзом. На первый взгляд, самым совершенным из них был Блэк, он отличался потрясающей красотой и в детстве, и в юности. Только Азкабан смог стереть с его лица и облика драгоценную позолоту. Но, несмотря на это, я всегда видел в нем глубокий внутренний изъян, явную душевную дисгармонию. Именно она толкала его на дурацкие поступки и опасные авантюры, словно бы он жаждал смерти, чтобы избавиться от демонов, раздирающих его изнутри. Обладая телом юного бога, он словно в насмешку родился с душой сатира, и это несоответствие, в конечном счете, его погубило. В облике Люпина, казалось, не было ничего идеального, он не блистал ни красотой, ни талантами. Но я чувствовал в нем что-то схожее с характером Лили, я долго бился над его загадкой, и уже после того, как узнал его грязную тайну, понял, в чем дело. Он был тем самым разрушенным совершенством, тем, чем, я боялся, станет Лили, если собаки вместо того, чтобы лизнуть ее в щеку, искусают ее. По природе Люпин был обладателем золотого характера и приятных, располагающих к себе черт лица. То есть, он был гармоничен, в отличие от Блэка. Но нелепая случайность навсегда перечеркнула его судьбу, по всем признакам обещавшую быть счастливой. И он был обречен всю оставшуюся жизнь собирать осколки разбитого зеркала, некогда бывшего его совершенной гармонией. Вынужденный бороться со звериной сущностью, он утратил присущую ему безмятежность и прибился к стае Мародеров, как одинокий волк прибивается к стае бродячих собак. Меня долго удивляло то, что Мародеры включали в себя такое редкое ничтожество, как Питер Петтигрю. Я не мог понять, почему из всех гриффиндорцев они выбрали именно его. Размышляя над этим, я упускал из виду тот простой факт, что в тот год в Гриффиндор поступило всего четыре мальчика – собственно, они сами. Остальные – девчонки. Мародеры делили одну комнату на четверых, что, конечно, способствовало их дружбе. Они подружились с Петтигрю, как заключенные прикармливают тюремную крысу – из чувства жалости и желания себя развлечь. Попади Питер в Слизерин, он бы просто стал изгоем, каким был я в маггловской школе. Но гриффиндорцы, вероятно, не способны отличать крыс от людей и могут подружиться с кем угодно. Если в Петтигрю и было какое-то совершенство, то лишь в его сущности идеального предателя, которого даже никто не заподозрит – так он жалок. С точки зрения гармонии формы и содержания Джеймс Поттер был, несомненно, самым совершенным из всех. Гарри упорно считал, что я ненавидел его отца, но это не совсем так. Да, он вызвал во мне неприязнь во время первой встречи, но это было скорее ревностью, чем отвращением, ведь он покушался на внимание Лили и насмехался над факультетом, куда я мечтал попасть. Мое отношение к Джеймсу было гораздо сложнее банальной ненависти, в нем научный интерес смешался с завистью, обидой и восхищением. По-настоящему я заинтересовался им в конце шестого курса, уже после того, как меня чуть не разорвал оборотень-Люпин. К тому времени Поттер резко возмужал, и его какая-то животная гармоничность стала бросаться в глаза. Я стремился ее познать, словно это помогло бы мне самому стать столь же совершенным. Я словно предчувствовал, что он отнимет у меня Лили, и отчаянно пытался понять, что же делало его столь привлекательным в глазах окружающих. Словом, я продолжал поиски формулы совершенства, распространив их не только на алхимическую лабораторию и эксперименты с чарами, но и на окружающих меня людей.