Несовершенный

Гарри не привык быть совсем один. Он чувствовал себя довольно странно, потому что должен был сейчас находиться рядом с Роном и Джинни, разделить с ними их горе, а вместо этого метался какими-то странными маршрутами, разыскивая Снейпа. Зачем, для чего? Им как будто овладело безумие – он хотел найти ответ на вопрос о том, куда исчез Снейп, так, словно вся его дальнейшая жизнь зависела от этого. Возможно, поиски чего-то скрытого и тайного уже вошли у него в привычку за этот год – и пока он не мыслил себе иной жизни. Странствия проникли в его кровь, подобно яду, – он не мог усидеть на месте. И в Нору он не поехал не только потому, что был занят своими поисками. Вторым аргументом против стало то, что он не готов был успокоиться и сесть сложа руки. Когда-то ему очень нравился дом семейства Уизли – там было уютно и комфортно. Но именно этот обустроенный быт – пусть и не холодный, официальный, как у Дурслей – сейчас так отпугивал его. Казалось бы – о чем еще мечтать: мягкая постель, чистые простыни, сытная еда, занавески на окнах, огонь в камине, а вокруг – близкие друзья и влюбленная в тебя девушка. Но Гарри не покидала откуда-то взявшаяся твердая уверенность: он уже не сможет жить так, как раньше. Он не представлял себе, что будет вот так запросто сидеть в кресле и читать журналы по квиддичу. Не представлял, каково это – жить обычной жизнью, никуда не торопясь, не отгадывая загадки, от которых зависит жизнь множества людей. Он не хотел быть героем, но его заставили, а теперь он не знал, за что хвататься, чтобы снова стать обычным человеком. Может, именно поэтому он с такой страстностью взялся за поиски Снейпа: тот казался ему воплощением всего непознанного, что еще осталось в мире. Он не задумывался, что будет потом, когда поиски завершатся. Сейчас его ждала новая загадка, и все казалось очень непросто. Наверное, только такие вещи и способны были еще как-то согревать кровь. Чтобы отыскать в Галифаксе дом Снейпа, Гарри необходима была карта города. Он понятия не имел, где ее взять и существуют ли вообще карты отдельных городов. Рассудив, что, наверное, все же существуют, и даже смутно припомнив, как у дяди Вернона было что-то вроде атласа автомобильных дорог, он направился в первый попавшийся книжный магазин. Магазин оказался букинистической лавкой, занимавшей два этажа старого трехэтажного дома в одном из проулков рядом с детской площадкой, которую Гарри помнил из воспоминаний Снейпа и куда наугад аппарировал из школы. Фасад дома украшали плоские колонны и цветная мозаика, из которой, сколько Гарри ни разглядывал, не получалось сколько-нибудь внятного узора. Вывеска над резной двустворчатой дверью, когда-то позолоченная, теперь потускнела и осыпалась, фамилию владельца было не разобрать. Высокие окна, организованные на манер витрины, были перегорожены маленькими полочками, на каждой из которых стояла какая-нибудь книга. Беглым взглядом Гарри успел заметить только словари да детские приключенческие истории. Все книги были очень старые, с пожелтевшими страницами, присыпанные сверху пылью. Должно быть, руки хозяина не доходили до витрины. Гарри представил, как негодовала бы миссис Уизли, увидев такую грязь. Мысли снова обратились к Уизли, и душу захлестнула волна стыда. Молли всегда относилась к нему как к сыну. Делала для него все, что было в ее силах. Еще совсем не зная его, она прислала ему на Рождество свитер – тогда, в первый год его учебы в Хогвартсе. Он хорошо помнил свое потрясение – потому что никто не делал ему прежде таких подарков. Он невольно провел пальцами по рукаву – сейчас на нем снова был свитер, подаренный ею. Простая грубоватая вязка, колючая шерсть – как и весь уклад семейства Уизли, свитер был скромным, но очень теплым, и много раз за эту зиму странствий выручал Гарри. Даже несмотря на то, что он где-то умудрился порвать рукав, Гарри ни за что не расстался бы с ним. Свитер словно стал для него второй кожей, второй материнской защитой – пусть Молли и не была его родной матерью, пожалуй, она стала единственным человеком, который научил Гарри понимать, что такое семья. В их доме Гарри всегда чувствовал себя защищенным. Даже тогда, в тот последний свой день в Норе, когда им пришлось удирать прямо со свадьбы, он не мог до конца поверить, что сюда могут заявиться Упивающиеся Смертью. Что когда-нибудь не станет этой кухни с длинным, видавшим виды, но всегда чисто выскобленным столом, с витражами на окнах, изображающими щебечущих птиц. Гарри всегда тайно мечтал о таких разноцветных стеклах у себя дома на Прайвет-драйв, но не стоило даже заикаться об этом – Дурсли никогда не позволили бы сделать у себя ничего подобного. Ему нравилось, что в доме Уизли много этажей и комнат, нравилось, что все стены выкрашены разной краской, оклеены разными обоями – словно лоскутное одеяло, пестрое, но теплое и прочное. Он помнил запах нагретой земли и травяного сока, когда они с Роном, наигравшись в квиддич и разогнав всех гномов из сада, лежали под деревом и уплетали яблоки и сливы – доставать их с дерева при помощи волшебства им пока не разрешалось, поэтому миссис Уизли просто выносила им миску. А по вечерам, перед сном, на стол в кухне выставлялся кувшин подогретого молока и нарезанный ломтиками хлеб. Можно было подходить, наливать себе чашку и забирать ее в комнату, но почему-то все постепенно собирались в кружок и сидели, разговаривали обо всем на свете, а сквозь открытые окна слышалось пение цикад. И Гарри был тогда совсем другим человеком – не то, что сейчас. От того времени остались только воспоминания. *** Я помню, как мне впервые пришло в голову принять облик объектов моего изучения, чтобы проникнуть в их сущность. Это было в последние летние каникулы, которые я проводил в родительском доме. Лили в ту пору уже со мной не общалась, и это ранило в самое сердце, ведь мне казалось, что само совершенство отвернулось от меня и не хочет, чтобы я раскрыл его секрет. Мой отец тогда заболел, но поиски вожделенной формулы, мечты о мести Поттеру и душевные терзания по поводу утраты дружбы с Лили совсем застилали мне глаза, делая слепым и равнодушным к тому, что происходит в семье. На самом деле мой отец умирал, и довольно долго, мать еще больше похудела и осунулась, проводя дни и ночи у постели капризного брюзги. А я целыми днями сидел в своей комнате, все глубже погружаясь в тезисы на страницах самых сложных для понимания трактатов по теоретической магии. Я экспериментировал с зельями, добиваясь совершенства в их изготовлении, вычеркивая обнаруженные мною погрешности в испытанных веками рецептах. Да, в чем я действительно с годами стал совершенен, так это в зельеварении. И со все большей страстью отдавался ему, забывая о том, что постичь суть моих достижений смогут лишь единицы. Но иногда меня посещала меланхолия, когда пятьдесят раз исправленный рецепт не давал на выходе нужного мне эффекта, когда многочисленные теоретические построения из пентаграмм и прочих магических фигур не приводили ни к чему и рассыпались ворохом пепла в камине, я ложился на продавленную постель и смотрел в потолок. Я проводил целые дни напролет в изучении трещин на нем, у некоторых были даже имена. Например, я помню, что самая длинная и прямая трещина звалась Нилом. После проливных дождей я наблюдал «разливы Нила» – крыша в нашем доме была никудышная. В один из таких безрадостных моментов мне пришло в голову, что тайна закона совершенства прячется от меня, потому что я сам от него бесконечно далек. Мы были словно люди разного круга, и загадка, терзающая и манящая мой разум, просто брезгует открыться мне, как если бы я был золотарем, стремившимся попасть на прием к королеве. Когда эта мысль пронзила меня, я вскочил на ноги и стал лихорадочно соображать. Уже через десять минут я был у окон дома Лили, прятался в кустах сирени и следил за происходящим внутри. Час был поздний, родители моей бывшей лучшей подруги смотрели телевизор, его массивный деревянный корпус напоминал ящик для перевозки волшебных тварей, которых поставляли нам на уроки ухода за ними. Лили сидела поодаль и читала при свете ночника большую книгу по истории магии. В гостиной царил полумрак, разгоняемый мелькающими в телевизоре картинками. И в этом призрачном, зыбком освещении бледное лицо Лили, обрамленное темно-рыжими волосами, было красиво и трагично одновременно. Я не собирался с ней заговаривать, чтобы еще больше не бередить сердце. Я прятал голову в песок самообмана, предпочитая думать, что наша размолвка временна, и что вскоре сама Лили пожалеет о ней. Сейчас мне нужна была лишь частица этой красоты, то, что я смогу добавить в зелье, чтобы хотя бы на время стать носителем ее совершенства. Я знал, что мне незачем торопиться, ведь на осуществление задуманного потребуется месяц, но мое нетерпение росло по мере того, как я все больше проникался своей идеей. Голос рассудка говорил мне, что представится еще масса возможностей безнаказанно взять то, что мне нужно. Но в те годы я слушался его не так часто, как потом. Мною двигали две самые сильные мои страсти – тайна совершенства и любовь к Лили Эванс. Обе привели меня в конечном счете в самое пекло ада, но в тот вечер удача была на моей стороне. Я незаметно прокрался к входной двери, потными, дрожащими от возбуждения пальцами схватился за ручку и потянул на себя. Дверь была не заперта, что было в традиции Эвансов. Им нечего было скрывать от мира, они не ждали от него ударов. Старшая сестра Лили в ту пору уже перебралась куда-то из родительского дома, и семейная гармония этих удивительных людей была теперь полной. Украдкой я прокрался на цыпочках по темному коридору к лестнице, ведущей на второй этаж. Я прекрасно знал расположение комнат и мог бы пройти там даже с закрытыми глазами. Родители Лили абсолютно ей доверяли и позволяли приводить домой даже таких странных друзей, как я. Они жалели меня, как сердобольные люди жалеют бродячих кошек, и часто пытались накормить. Я всегда отказывался. В холле я простоял минут пять, прислушиваясь к звукам из гостиной, но слышал лишь отголоски маггловского фильма, идущего по телевизору. Я набрал в легкие побольше воздуха, как перед опасным прыжком, и тихо поднялся по лестнице. Сердце мое уходило в пятки при каждом еле заметном скрипе ступенек, который отражался набатом в ушах вора, которым я стал. Зайдя в комнату Лили, я почувствовал ее запах и совсем потерял голову. Забыв обо всем, я включил свет, чтобы рассмотреть покои моей возлюбленной. Там было по-девичьи чисто и уютно. Я пробежался глазами по стопке книг, которые она собиралась прочитать на каникулах, рассмотрел ее нехитрые украшения, лежащие в открытой деревянной шкатулке рядом с зеркалом, коснулся шершавой ткани ее школьной мантии. Соприкасаясь с вещами Лили, я, казалось, вновь стал близким ей человеком, и узел терзавшей меня душевной боли слегка ослаб. Рядом со шкатулкой лежала массажная расческа, я взял ее в руки и обнаружил то, что искал – несколько золотистых волос. В ту же секунду моя добыча отправилась в карман, и я повернулся, чтобы уйти, хотя, будь моя воля, остался бы в этой комнате навеки. Бросив последний взгляд на обстановку, я увидел, что на кровати лежит раскрытое письмо. Я без колебаний начал его читать, но бросил, поскольку оно оказалось от Джеймса Поттера. На секунду я, казалось, полностью отключился, а когда пришел в себя, прочитал до конца. После этого клочок бумаги выпал из моих рук, и я, словно сомнамбула, повернулся к двери и пошел прочь. Я не знаю, соблюдал ли осторожность, покидая дом Эвансов, выключил ли свет в спальне Лили, закрыл ли входную дверь. Я был словно не в себе в тот момент, мозг отказывался воспринимать происходящее. Опомнился я лишь дома, как обычно, лежа на своей проваленной кровати и глядя на последствия очередного «разлива Нила» на потолке. В руке я сжимал три золотых волоска, а часы в гостиной траурно били полночь. Письмо Поттера на постели Лили сказало мне все одним своим присутствием. И хотя я не помнил оттуда ни строчки, было ясно одно – я потерял свою первую любовь навсегда. Потрясение от того, что Лили начала встречаться с Поттером, никак не повлияло на мое решение почувствовать себя в теле совершенства. Напротив, почти перестав питать надежды на возвращение нашей дружбы, я больше сосредоточился на своих экспериментах. Для этого мне несколько раз пришлось выбраться в Лондон, чтобы украсть ингредиенты. Как я уже сказал, вопросы морали меня тогда заботили меньше всего. Во время одной из таких вылазок я столкнулся нос к носу с Поттером, он выходил из магазина «Все для квиддича» с набором аксессуаров по уходу за метлой. Я мстительно улыбнулся, вспомнив, что весной испоганил его новенькую метлу несводимым слоем сажи. Он вышел из магазина, встал на пороге и улыбнулся. Просто так, не кому-то в толпе, а лишь потому, что его жизнь была прекрасна. И в тот момент я понял, что все мои попытки ему навредить всегда будут разбиваться о гранитную скалу его звериного жизнелюбия. Я не мог тягаться с совершенством его душевной гармонии, и потому не было ничего удивительного в том, что именно Поттер стал обладателем моего сокровища, моей прекрасной Лили. У меня сжались кулаки, я словно обезумел и пошел на него через толпу, как горячий нож через масло. Когда он заметил меня, с его пунцовых губ успело слететь что-то вроде «Вау», и в следующую секунду мой кулак врезался в его левую скулу. Поттер на мгновение растерялся, но тут же выпрямился и врезал мне со всей силы. Набор для ухода за метлой с грохотом упал на каменные ступеньки крыльца, Джеймс отвлекся, и я тут же вцепился в его торчащие в разные стороны волосы. В этот момент я хотел убить, уничтожить, растоптать даже не столько самого Поттера, сколько живущее в нем совершенство. Оно предало меня, посмеялось над моими попытками описать его одной формулой и предпочло достаться врагу, чтобы сделать мое поражение еще горше. Нас быстро разняли. Чьи-то сильные руки оттащили меня в сторону, и Поттер, покрутив пальцем у виска, развернулся и так же легко и радостно продолжил свой путь. Казалось, на свете нет вещей, способных испортить его лучезарное настроение. А я еще долго стоял в подворотне, задыхаясь от злости и сжимая в кармане мантии шкурку бумсланга и прядь волос моего врага. *** Жизнь всякий раз складывалась так, что непременно отнимала у него что-нибудь, ничего не предлагая взамен. Гарри никогда не считал себя неблагодарным – он умел ценить подарки, которые преподносила судьба, но ни одним из них он не смог воспользоваться в полной мере. Магические способности – сказочное волшебство, мечта любого ребенка, на деле имели слишком высокую цену: он расплатился за них смертью родителей. Первую семью, которую он, казалось, обрел в лице крестного отца, у него отняла война. Теперь та же война отнимала у него других близких людей – одни погибли, от других Гарри отдалялся сам. Он не мог найти в себе силы, которые прежде вели его напролом, через лес, против ветра, преодолевая любое сопротивление. Все, что ему теперь осталось – блестящие осколки и каменное крошево на полу Большого зала. Конечно, рано или поздно Хогвартс восстановят, и ничего не останется от этих страшных дней. Так и должно быть: дети, приезжая учиться, не должны испытывать страх, когда входят под своды замка. Это их дом, первая ступенька на пути в большой мир. Таким Хогвартс был и для Гарри, и для множества поколений волшебников до него. Когда-то его родители так же впервые ехали туда в Хогвартс-экспрессе, сгорая от нетерпения и любопытства узнать, что же такое настоящая магия. Когда-то маленькие Джеймс и Сириус, Лили и Снейп плыли на лодке, проходя свое первое посвящение в волшебники. И на мачтах висели большие масляные лампы, а свет их отражался в черной воде, и там же плавали и дробились звезды, глубоко посаженные в черный бархатный купол небес – так, что, если перегнуться через борт, можно было совершенно растеряться, не понимая, небо ли отражается в озере, или озеро – всего лишь продолжение неба. И через много лет, для тех ребят, которые придут туда, Хогвартс тоже должен стать домом. Разных людей с разными судьбами Хогвартс приветливо собирал под своей крышей – так было, и так будет, потому что даже в самое трудное и страшное время обязательно найдется кто-то, кто возьмет на себя ответственность за слабых и защитит их. Таким человеком был профессор Дамблдор, таким был Снейп, и теперь профессор Макгонагалл была залогом и гарантом того, что Школа магии и волшебства будет восстановлена и снова станет процветать. Профессор Макгонагалл делала сейчас совершенно то же самое, что и Молли Уизли тем летом, когда все они жили на площади Гриммо. Молли тогда тоже, едва переступив порог, сразу организовала уборку в доме, чтобы очистить его от пыли и грязи, выкинуть ненужные вещи и освободить пространство для жизни. Она отмыла кухню, до блеска начистила котлы и сковородки, стирала пологи кроватей и занавески и, наверное, будь у нее больше времени, превратила бы в жилые комнаты чердак, а на крыше организовала бы зимний сад. Сириус, которому идея семейного уюта всегда была чужда, а дом на Гриммо – противен, сердился на нее за эту попытку устроить там копию Норы. Но вполне вероятно, что Молли добилась бы своего. Привезла бы туда кружевные салфетки, корзинки для хлеба и фруктов и прочую милую ерунду, способную практически любой интерьер сделать пасторальным. Просто Сириус не мог понять этого стремления, для него оно было дико. В этом смысле они с Гарри здорово походили друг на друга – с самого детства оба постоянно существовали на осадном положении. Гарри представил, что было, если бы сейчас, после всего, что произошло, ему пришлось бы возвратиться в дом Дурслей и сидеть там взаперти, каждый день ходить по лестнице мимо развешанных на стене фотографий ухмыляющегося Дадли, смотреть в окно сквозь решетку и получать еду через окошечко внизу двери. Он бы, наверное, свихнулся. Поэтому не мог осуждать Сириуса, при первой же возможности сбежавшего с площади Гриммо на верную погибель. То есть, Гарри, конечно, осуждал крестного, но не за это. Он понимал стремление Сириуса к свободе. Но крестный повел себя эгоистично, он оставил Гарри, бросил его одного. Любому дому нужен хозяин. Как только Сириуса не стало, все усилия Молли пошли прахом – дом снова пришел в запустение. Мгновенно покрылись пылью все шкафы, столы и стулья, углы затянулись паутиной. Такое же ощущение заброшенности могла бы вызвать и витрина букинистической лавки, но внутри, за выставленными на всеобщее обозрение книгами, светил приветливый огонек лампы. Потянув на себя тяжелую дверь, которая отворилась неохотно и с протяжным скрипом, словно жаловалась на жизнь и сетовала на надоедливых посетителей, он вошел в полутемное помещение, от пола до потолка занятое книгами. Книги теснились на полках шкафов без стекол, лежали стопками на столах и на полу – часть была обернута в бумагу и перевязана бечевкой. Из недр магазина, из-за шкафов, появился хозяин – седой коротышка преклонного возраста. Одет он был в синий комбинезон, рубашка с закатанными до локтя рукавами посерела от грязи, на лбу сидели очки, вторые болтались на цепочке на шее. – Добрый день! – воскликнул он с таким энтузиазмом, словно Гарри был его давним знакомым. – Чего изволите? Только что привезли полное собрание мифов народов мира, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года издания. Включает в себя британские легенды и сказки, ирландский эпос… и даже мифы папуасов киваи… Я не говорю уж о греках и римлянах, – наклонившись к Гарри, доверительно прибавил торговец. И, снова переходя на тон рыночного зазывалы, продолжил: – Кроме того, всегда рады предложить вам журналы по всем научным дисциплинам, как естественным, так и гуманитарным, изданные на территории королевства в период с конца девятнадцатого века до наших дней. Какой сферой знания вы интересуетесь? – Ничем конкретно, – растерянно ответил Гарри. – В общем и целом меня, пожалуй, интересует спорт и здоровый образ жизни. – Прекрасно, молодой человек! – без прежнего энтузиазма отозвался торговец. – Специально для вас могу предложить иллюстрированное издание «Науки любви», тысяча девятьсот двенадцатого года, в твердом переплете с позолотой и дарственной надписью на имя… – Мне пока не до науки любви, – перебил Гарри, чем безмерно удивил пожилого господина. Тот вытаращил глаза и, схватив Гарри за рукав, поспешно затараторил: – У нас имеется литература на любой вкус – легенда о Тристане и Изольде, записанная со слов очевидца, в рукописи. Библия Мартина Лютера. Самый полный сборник репродукций Британского музея. Каталоги монет. Вы интересуетесь нумизматикой? На этой неделе у нас новые поступления. Вам, как первому посетителю, я сделаю скидку! – наконец выдал он свой самый последний аргумент так, словно Гарри перед этим долго мучил и пытал его. – Вообще-то, – со вздохом сказал Гарри, – мне нужна карта города. Только это. Больше ничего. Торговец снова в изумлении уставился на Гарри и пожал плечами. – Хм-м, у нас имеются карты разных лет, – стараясь не показать, что разочарован, сообщил он. – Среди них – настоящий раритет, фотокопия карты второго или третьего века нашей эры, в крупном и малом вариантах… – Мне нужно что-нибудь поновее, – Гарри начал уставать от идиотских предложений, сыплющихся на него градом, и почти потерял терпение. – Поновее? – хозяин лавки озадаченно почесал затылок, отчего волосы на нем встали дыбом. – Шестнадцатый век? Семнадцатый? – А нет ли чего-нибудь за последние лет десять? – спросил Гарри, уже жалея, что явился в это сомнительное заведение. Наверняка через пару кварталов найдется большой книжный магазин, где вышколенные консультанты без лишних вопросов найдут ему все, что нужно. – Десять… – проворчал хозяин. – Разве это срок? Недовольно бурча себе под нос, он снова скрылся за шкафами и зашуршал там бумагами. Гарри с тоской огляделся, подумывая удрать – ему было жалко терять здесь время. Но он решил остаться, раз уж и так задержался, выслушивая болтовню старого букиниста, обрадовавшегося его появлению. Наверное, посетители не так часто сюда заглядывали. Пока Гарри изучал причудливый крестообразный узор потолочных балок, хозяин вернулся, держа в руках сложенный гармошкой кусок бумаги. – Самая новая! – довольно провозгласил он, сдвигая на край стола стопку каких-то замызганных брошюр и поднося поближе лампу. Гарри наклонился над картой, начерченной светло-коричневой краской, со старомодными подписями-завитушками, и сразу увидел в углу цифру – 1902 год. – Вы издеваетесь! – не сдержался он. – Это же просто старье! – А чего вы хотели от букинистической лавки? – обиделся торговец. – Могу посмотреть, кажется, где-то была еще одна, четырнадцатого года… Возможно, даже пятнадцатого! – Боюсь, это мне не поможет, – махнул рукой Гарри. – Да вы только взгляните на нее, это сокровище, а не карта! – снова принялся за свое торговец. – Здесь отмечены все городские парки, площади, все соборы, все кладбища… Посмотрите, как любопытно! Сейчас облик города изменился до неузнаваемости! Вот здесь, к примеру, были сады, а теперь возвышаются офисные здания… – Да, удивительно, – сказал Гарри таким голосом, что торговец обиженно умолк. – Может быть, вы все-таки поищете мне ту карту, пятнадцатого года? Хотелось бы надеяться, что от нее будет какой-то прок... Торговец фыркнул, но желание что-нибудь продать капризному покупателю было так велико, что он не стал спорить. Всем своим видом демонстрируя, что предпочитать карте тысяча девятьсот второго года карту тысяча девятьсот пятнадцатого как минимум нелепо, он взял лестницу и полез куда-то на стеллажи. Гарри оглянулся на дверь и неохотно передвинул карту по столу, расправляя складки – на кончиках пальцев тотчас появилось ощущение вязкой бумажной пыли. Нахмурившись, Гарри склонился ниже. По воспоминаниям Снейпа Гарри знал, что следует искать какую-то фабрику и небольшие жилые дома возле нее… Значок фабрики – три трубы, похожие на зубцы короны – он отыскал почти мгновенно. Рядом от реки, словно лучи, расходились крохотные улочки, и первым среди них был тот самый тупик Прядильщиков. Пустырь тоже имелся на карте – вероятно, эти земли когда-то принадлежали фабрике. Гарри трижды перечитал название, чтобы удостовериться – да, ошибки быть не могло. Он действительно обнаружил свою цель. Сердце громко билось в ушах, от волнения вспотели ладони. Прикинув расстояние, Гарри крикнул: «Благодарю вас!» и аппарировал прямо из лавки. Букинист, выглянувший в зал через несколько секунд после этого, увидел лишь посыпавшиеся на пол брошюры. *** Моих губ касается что-то холодное, и рот заполняет горечь. Инстинктивно я пытаюсь отстраниться, но сильные руки мешают мне. Я слышу настойчивый шепот или молитву, трудно определить, тем более что смысл слов доходит до меня с трудом. Но я чувствую в них что-то знакомое. Словом высказать нельзя Всю любовь к любимой. Ветер движется, скользя, Тихий и незримый. Я сказал, я все сказал, Что в душе таилось. Ах, любовь моя в слезах, В страхе удалилась. А мгновение спустя Путник, шедший мимо, Тихо, вкрадчиво, шутя Завладел любимой. * Кажется, что горечь во рту медленно распространяется по телу, и память возвращает меня в тот день, когда оборотное зелье для эксперимента было готово. Было раннее утро, но разбудил меня не яркий свет, сочившийся сквозь пыльные стекла маленького окна моей спальни. Я проснулся от терзавшего меня предвкушения, подбежал к котлу и увидел, что зелье ждет только того, чтобы в него попала частица человека, чей образ я хочу украсть. Трясущимися руками я отмерил нужную дозу, достал тонкий золотистый волос и добавил в зелье. Оно забурлило и выпустило из себя облако белого пара, легкого, как характер той, чья сущность растворилась в моем вареве. Я сделал глоток, второй, и все мое тело мгновенно затряслось, будто отторгало вошедшую в него частицу совершенства. У меня подкосились ноги, я упал на грязный пол и захрипел, словно в предсмертной агонии. Это действительно было похоже на смерть, ведь моя уродливая внешняя оболочка исчезла, являя миру совсем другое тело. Когда я смог подняться, тут же бросился к зеркалу. Первое, что бросилось в глаза – рубашка натянулась на груди, как барабан. Я расстегнул пуговицы и с интересом посмотрел на то, что стало с моим телом. Это было незабываемое зрелище. Я тут же стал раздеваться, и уже через мгновение стоял совершенно голый, глядя в потемневшее от времени зеркало, которым я раньше почти не пользовался. Теперь же оно манило меня так, что я содрал его со стены и перенес в другой угол комнаты, где солнечный свет мог полностью освещать мою метаморфозу. Если бы Лили узнала, что я творил с ее телом в следующие несколько часов, она бы меня прокляла. Могу лишь сказать, что научный интерес, который я первоначально испытывал к этому эксперименту, уступил место интересу совсем иного рода. Мою одинокую оргию прервал стук в дверь. В ужасе я застыл, услышав, как мать зовет меня. – Северус, проснись! Твоему отцу совсем плохо! Он задыхается! Открой дверь, или я ее сама открою! Я не ответил, представив в красках, как моя мать сейчас услышит женский голос, войдет сюда и увидит вместо своего сына его бывшую подругу, лежащую на смятой кровати абсолютно голой. – Северус, твой отец умирает! Нужно срочно бежать за доктором! Северус! – мать рыдала и скребла дверь ногтями, но я чувствовал лишь досаду из-за того, что меня прервали. Я молча ждал, что она уйдет, и вскоре услышал ее шаги на лестнице. Украдкой выглянув в окно, я увидел, что мать бежит в сторону центральной улицы, где жил местный врач. Это немного успокоило меня, но настроение от этой сцены окончательно было испорчено. Я стоял, прижавшись голым вспотевшим телом к стене, и пытался понять, что мне делать дальше. Той порции, что я выпил недавно, хватило бы еще минут на сорок, а прервать действие зелья не представлялось возможным. Я вздохнул и прошел к зеркалу. Оттуда на меня посмотрела Лили, ее волосы были всклокочены, щеки красны, а глаза полны похоти. Я отвернулся и впервые за все это время почувствовал стыд. Потом я вспомнил об отце, который умирает в соседней комнате, и мне в голову пришла безумная мысль пойти туда и посмотреть на смерть, которую я тогда еще ни разу не видел. Во мне не было никакой сентиментальности, скорее вновь проснувшийся научный интерес. Я снял запирающие чары и шагнул в коридор. Дверь в комнату отца была приоткрыта, в нос мне ударила жуткая вонь лежачего больного. Здесь было темно, окна плотно занавешены, мебель хаотично сдвинута, а на односпальной кровати, придвинутой к стене, лежал исхудавший бледный отец. Из его груди вырывались хрипы, глаза закатились. Я подошел ближе и смотрел на его агонию, как зельевар смотрит на незнакомое ему зелье. Я тронул рукой плечо отца, чтобы проверить, есть ли у него жар, и в этот момент он пришел в себя. Его глаза прояснились, и он в ужасе посмотрел на голую раскрасневшуюся девицу, стоявшую у его кровати. Вероятно, он принял меня за ангела смерти или еще кого-то из маггловского фольклора. Отец протянул мне ссохшуюся потную руку, словно бы ждал, что я уведу его за собой в мир, где боль оставит его навсегда. Я взял его за руку и прижал ее к своей голой груди. Другую руку я положил на его горящий лоб, и ко мне впервые пришло нечто вроде чувства сострадания к его мукам. Я подумал, что раз я сейчас в облике Лили, то во мне живет частица ее светлой магии, которая сможет помочь моему отцу. Я прижал руку к его лбу и от всей души пожелал, чтобы он не страдал больше. Через некоторое время отец расслабился, его глаза мирно закрылись, а дыхание стало ровным. Я постоял над ним еще немного, пока не услышал, что в дом вошли. Через несколько минут я уже лежал на полу своей комнаты, корчась от мук обратной трансформации.