Несовершенный

Расстояние, которое на карте было размером не больше медного кната, на деле оказалось не таким уж маленьким. Еще в лавке, изучая план местности, Гарри присмотрел пустырь, показавшийся ему наиболее безопасным местом для аппарации. Теперь он оглядывался по сторонам, пытаясь сообразить, куда ему двигаться дальше. Окружающий пейзаж был унылым и однообразным. Позади высилось серое четырехэтажное здание, похожее одновременно на больницу и тюрьму строгого режима –Гарри безошибочно классифицировал его как маггловскую среднюю школу. Примерно в такой же школе до одиннадцати лет учился он сам. Сразу за изгородью школьного двора начинался и тянулся почти до горизонта пустырь – длинное поле, тут и там пестреющее свалками мусора. Вокруг не было видно жилья. Достав волшебную палочку, Гарри определил север и юг и пошел туда, где, по его расчетам, должна была находиться река. Внезапно бросившийся ему в лицо порыв холодного ветра с запахом гниющей воды и рыбы говорил о том, что направление выбрано верно. Наконец вдали показались крыши домов, а чуть поодаль – фабрика. Похоже, берег здесь резко уходил вниз, поскольку здания фабрики не было видно совсем, только большая труба из красного кирпича уныло возвышалась над бурой смерзшейся землей и мусорными кучами. Городишко как будто вырастал на этом пустыре – бесцветный, невзрачный, и у тех редких прохожих, что попались Гарри навстречу, были хмурые испитые лица. Дома отгораживались от внешнего мира наглухо закрытыми ставнями на окнах, и это произвело на Гарри гнетущее впечатление. Еще более зловещей выглядела забитая крест-накрест витрина первого встретившегося ему магазина – только по ржавой погнутой вывеске можно было узнать, что когда-то здесь находилась аптека. По сравнению с этими местами даже Прайвет-Драйв сейчас представлялась Гарри не самым дурным местом для жизни. Там все говорило о благополучии и достатке – вымытые тротуары и дорожки, ровно подстриженные газоны, блестящие автомобили возле гаражей. Здесь же Гарри за время своего пути не заметил ни одной машины, а шел он долго. Если попытаться перевести потраченное на дорогу время в расстояние, получалось не меньше мили. Впрочем, миля – это не так уж много. Давно доказано, что время и расстояние – категории в той же степени психологические, сколько и физические. Гарри сгорал от нетерпения поскорее разыскать дом Снейпа, поэтому для него дорога тянулась бесконечно долго. За этот год он находился и набегался на несколько лет вперед, и сейчас, если бы не опасение сбиться с курса, промахнувшись мимо нужного перекрестка, уже давно аппарировал бы прямо к дому в Тупике Прядильщиков. Поэтому он шел и от нечего делать размышлял, а в голове теснились самые невеселые мысли. Он думал о том, что сказал бы ему Сириус, узнав, что Гарри собирается разыскивать Снейпа, чтобы предложить ему помощь. Вряд ли Сириус отнесся бы к идее крестника с одобрением. Сколько раз Гарри был свидетелем разговоров крестного со Снейпом, столько раз они ни слова внятного друг другу не сказали, все больше рычали да ругались. Эпизод из омута памяти, конечно, немного прояснил причины столь напряженного отношения к Сириусу со стороны Снейпа. Но мотивы крестного так и остались непонятными для Гарри, помнившего, как бесился Сириус, когда сам он пытался заговорить с крестным об этом. Во время разговора, состоявшегося сразу после того, как Снейп вышвырнул его из своего кабинета, Гарри почти ничего не спросил у Сириуса о прошлом, поскольку видел, как тот раздражен. Он полагал, что отношения с Сириусом не стоят того, но уже через несколько дней убедился, что не может просто перешагнуть через случившееся, делая вид, будто все так, как раньше. Поэтому он еще раз связался с площадью Гриммо по камину – чтобы написать письмо и дождаться ответа, требовалось время, а Гарри больше не мог находиться в таком раздрае, в который его ввергли последние события. Крестный не скрывал удивления от того, что Гарри так волнует старый конфликт Снейпа и Джеймса. Сириус считал вопрос закрытым, а тему – исчерпанной, и просто не мог понять, что Гарри уже не будет таким, как прежде. Он только чувствовал – что-то идет не так, и не находил себе места во время их второго разговора, так что даже Люпин, снова присутствовавший при беседе и пытавшийся призвать обоих к благоразумию, выглядел растерянным. Вероятно, он давно не видел Сириуса в таком состоянии, а уж Гарри-то смело мог заявить, что никогда. Они с крестным неплохо ладили и понимали друг друга. Сириус не повышал на него голос, даже если был сильно расстроен или рассержен. Теперь же он, вращая глазами, кричал: – Какое тебе дело до чувств Нюниуса? Ты что, его мамочка? Может, пойдешь, вытрешь ему сопли? – При чем здесь это, Сириус? – Гарри хотел и не мог подобрать правильные слова, такие, которые сразу объяснили бы все и помогли вытолкнуть из горла вставший там комок. – Я всегда думал, что он ненавидит меня из-за того, что у него просто дурной характер. А теперь получается, что мой отец… – Твой отец, – перебил Сириус, – был прекрасным человеком. Самым замечательным на свете. Он был как солнце, Гарри. Одной улыбкой он мог утешить, взбодрить, одним словом он мог вернуть тебя к жизни, вытащить из самого дрянного настроения. Я никогда не видел поддержки и одобрения от своей семьи, а Джеймс… Он показал мне, что такое настоящие, нормальные отношения между людьми, которые дороги друг другу! Глаза крестного, когда он говорил это, сверкали так, словно кто-то покушался на самое дорогое, что у него есть. Но, как бы Гарри ни любил Сириуса и как бы ни доверял ему, его страстные речи ни в прошлый раз, ни теперь не убедили его в главном. Он не сомневался, что гриффиндорцы, которые всегда стоят друг за дружку горой, в любом деле не открестятся от своих товарищей. Сириус поступал сейчас по-гриффиндорски, но Гарри было мало этого. Его собственный мир шатался и трещал по швам. Люпин, более проницательный, чем Сириус, заметив, что дело идет к скандалу, счел своим долгом вмешаться. – Гарри, все бывают идиотами в этом возрасте, – сказал он мягко, опуская руку на плечо разбушевавшегося Блэка. – Мы же говорили тебе, что Джеймс вел себя глупо, но и Снейп платил ему той же монетой. Они оба в равной степени бывали зачинщиками таких драк. – Но он ненавидит меня, – сказал Гарри, – за то, в чем я перед ним не виноват. – Он ведет себя ребячески даже сейчас, – заметил Люпин, как будто они обсуждали сами собой разумеющиеся вещи. – Он много на себя берет, – прорычал нисколько не утихомирившийся Сириус. – Я все-таки думаю, что мне нужно прийти в Хогвартс и потолковать с ним… – Нет, Сириус, не надо! – испугался Гарри. – Тебе нельзя здесь появляться, тебя могут схватить! Пожалуйста, не делай этого! – Действительно, приятель, успокойся, – веско сказал Люпин. – Своей выходкой ты навредишь и себе, и Гарри. – Ты ничего не понимаешь, – сквозь зубы процедил Сириус. – Я знаю эту черную душу, знаю, на что он способен… Гарри, пообещай мне, что если Снейп хоть одним словом, хоть одним взглядом… – Снейп ничего мне не сделает. Он очень рассердился, но ведь это я сам был виноват, – потерянно ответил Гарри. – И теперь я вижу, что он имел право все это время так думать обо мне, потому что мой отец… – О чем ты говоришь? Снейп не стоит даже подошвы ботинка твоего отца! – снова завелся Сириус. – Это непедагогично, – повторил Люпин, тоже раздражаясь. – Снейп – все еще его учитель. – Интересно, чему он может научить его, – ядовито протянул Сириус. – Я не доверяю и никогда не доверял этой скользкой слизеринской… – Сириус! – устало сказал Люпин. – Я год проработал вместе с Северусом – он не самый терпеливый преподаватель, но в своем деле разбирается прекрасно. Ты можешь сердиться, но у вас с ним совершенно одинаковые характеры! Гарри тоже был согласен с этим – он сразу вспомнил потасовку крестного со Снейпом на площади Гриммо, когда ему, пятнадцатилетнему мальчишке, пришлось едва ли не растаскивать горе-дуэлянтов по разным углам. Когда он озвучил это вслух, Сириус лишь фыркнул, а Люпин, увидев поддержку в лице Гарри, продолжил гнуть свою линию. – Вы оба, – сказал он, – когда дело касается Гарри, ведете себя как дети. У меня возникает ощущение, что ты, Сириус, и Снейп, никак не можете поделить любимую игрушку. Сириус открыл было рот, но не издал ни звука. Он смотрел на Люпина так, словно у того на лице вырос второй нос или открылся третий глаз. Люпин, в свою очередь, сначала замер, а затем прищурился. Гарри наблюдал эту немую сцену, ожидая разъяснений, но их не последовало. Наконец Люпин шумно выдохнул, отводя взгляд от Сириуса, и тот, словно лишившись физической опоры, опустил голову так низко, что лицо совершенно скрылось за длинными спутанными волосами. Гарри непонимающе уставился на Люпина, а тот заговорил быстро и сухо: – Ты должен понять вот что, Гарри. Твой крестный, Сириус, столь же искренне любил твоего отца, сколь искренне Снейп его ненавидел. У каждого из них были свои причины для этого. Джеймс был лучшим другом Сириуса, а со Снейпом они соперничали. Что касается тебя – это не тот случай, когда тебе нужно выбрать черное и белое, плохого человека и хорошего. По отношению друг к другу Джеймс и Северус вели себя отвратительно, но при этом ни один из них не был плохим. Твоя мама выбрала твоего отца и вышла за него замуж, потому что считала его достойным человеком. Профессор Дамблдор пригласил Северуса работать в Хогвартсе, потому что доверяет ему. Вот и ответ на твой вопрос. Понимаешь? Гарри кивнул – ему действительно стало легче дышать после этих слов. Но Сириуса по-прежнему что-то терзало, и Гарри заметил это, прощаясь с крестным. – Я напишу тебе, – пообещал Сириус. Должно быть, он считал этот разговор неоконченным, или ему не давало покоя то, что Люпин слишком хорошо отзывался о Снейпе, и он желал восстановить справедливость – так, как он сам ее понимал. Но написать Гарри он так и не успел. Поэтому Гарри никогда не узнает, как Сириус воспринял бы желание крестника выяснить, что стало со Снейпом. Скорее всего, конечно, в штыки. Возможно даже, он сказал бы, что это предательство памяти Джеймса. Возможно. Но Гарри с того самого разговора через камин всегда помнил слова о том, что мир не делится на черное и белое. А это означает, что Гарри не стал бы менее дорог Сириусу, даже если бы затеял поиски человека, которого крестный считал своим злейшим врагом. Чтобы понять такие вещи, нужно проделать не одну милю пути – не в физическом смысле, конечно. Ремус Люпин в этом смысле был самым заядлым путешественником среди друзей и знакомых Гарри. Он раньше остальных Мародеров научился постигать глубинные основы бытия. А теперь и Гарри прошел свою милю, примирив между собой ту часть его души, которая любила Сириуса, и ту, которая желала отыскать Снейпа. Одиночество и дорога – вот рецепт, позволяющий достичь душевного равновесия, которое так трудно обрести в суете дней. Он как раз успел подумать об этом, когда на следующем перекрестке заметил на фасаде очередного дома табличку с надписью «Тупик Прядильщиков». *** Отец умер через неделю, проведя ее в коме, которая была вызвана моим пожеланием облегчить его страдания. На похоронах почти никого не было: многие из тех, с кем отец работал, разъехались после закрытия ткацкой фабрики в поисках лучшей жизни, настоящих друзей у него никогда не было, а соседи нас не любили. Мы с матерью и те странные люди, посчитавшие своим долгом почтить память Тобиаса Снейпа, в своих черных одеяниях напоминали стаю ворон, окруживших труп издохшей собаки. Когда священник читал над ним молитвы, я увидел, как к группе малочисленных провожающих присоединилась Лили. Она стояла поодаль и держала в руках букет ромашек, явно срезанных с клумбы у ее дома. После погребения я оказался возле Лили, и между нами состоялся едва ли не последний наш разговор. – Мне очень жаль твоего отца, – тихо сказала она, когда мы медленно шли с кладбища. Я посмотрел на Лили, потом перевел взгляд на свои ботинки и кивнул. Во мне вновь проснулось чувство стыда за то, что творил с ее телом неделю назад, и я старался не выдать себя. – Ты не должен винить себя в этом, – произнесла Лили, от которой все-таки не укрылось мое состояние. – На магглов наши зелья почти не действуют, а от некоторых болезней даже у волшебников нет лекарств. Я в изумлении посмотрел на нее. Лили действительно считала, что я проводил время в попытках сварить зелье, способное вылечить моего отца? Она была словно философский камень, превращающий свинец в чистое золото. Сколько раз я с удивлением наблюдал, как мои грязные чувства и мысли, проходя через драгоценный сосуд ее души, становились чистыми и сверкающими, как ее собственные. Если она была истинным совершенством, то я – ее полной противоположностью. И пока я пытался подобрать слова, скрывая мерзость моей темной натуры, Лили переводила мои мысли на светлый язык присущего ей совершенства, и являла их миру уже преображенными до неузнаваемости. Благодаря этому удивительному эффекту я понял, что нет разницы между подлыми и благородными намерениями, ведь эффект от них один и тот же. Порой даже стремление убить неотличимо от истинного сострадания. – Можно я приду к тебе вечером? – спросил я с надеждой на возвращение наших отношений. – Нет, я занята сегодня, – тихо сказала Лили, отведя взгляд в сторону, и я понял, что у нее назначено свидание с Поттером. Ледяная волна ненависти накатила на мою душу и омыла мое сердце чистейшим ядом. Я быстро пошел вперед, не прощаясь, чтобы не наговорить Лили гадостей при всех. Запершись в своей комнате, я умирал от ревности, стоя у окна и не замечая своих слез. На мое плечо легла чья-то рука, и мне на секунду показалось, что ко мне пришла Лили. Я резко обернулся и увидел стоявшую рядом мать. – Не плачь, Северус, теперь он больше не страдает, – сказала она, и я вновь ощутил досаду от ее присутствия. – Оставь меня, – резко сказал я и отвернулся. Мать горько вздохнула и вышла из комнаты. На город опускались длинные летние сумерки, и мне захотелось перестать быть собой, перестать быть мрачным неудачником с идеей фикс по поводу совершенства. Я подошел к котлу с оборотным зельем и увидел, что мне хватит его еще на целые часы пребывания кем-то другим, кем-то более совершенным, чем я. *** Улица выглядела серой и грустной. На всем, что здесь было – домах, изгородях, оконных стеклах и дверных ручках – словно лежал отсвет свинцового неба. По реке шли пароходы и периодически монотонно, все на одной ноте, гудели. Гарри когда-то читал в одной книге, что магглы использовали такой способ пыток – все время один и тот же звук – или там речь шла о каплях воды, ударяющихся о жестяную поверхность? Для пыток могло бы сгодиться и тиканье часов – если лежишь ночью, не смыкая глаз, и бесцельно пялишься в потолок. Гарри действительно едва не рехнулся в то лето, когда погиб Сириус. По ночам он слушал, как постепенно затихает окружающий мир – сначала за стеной Дадли выключал телевизор и скрипел диван под тяжестью его грузного тела, затем стихал шум в ванной и хлопала дверь спальни дяди и тети, потом замирал город – шелест шин и лай собак постепенно сходили на нет, и оставались только часы. Стоило на короткое время отключиться, и Гарри начинал видеть сны, такие яркие, словно все происходило на самом деле. Он видел горы, островерхие, крутобокие, они обступали его со всех сторон, и до самого горизонта не было ничего, кроме этих гор. Кажется, Гарри уже видел такие горы прежде – он узнал этот ближайший к нему отрог, напоминающий обкусанный с одной стороны сахарный рожок. Когда Гарри был маленьким, он думал, что мороженое и снег – это одно и то же, и что торговцы сладостями специально отправляются в экспедицию, чтобы наполнить как можно больше вафельных стаканчиков. Он помнил это ощущение чего-то удивительного и прекрасного, когда однажды утром, выглянув из окна, увидел, что на кустах, изгороди, траве и ветках деревьев лежат белые шапки, и от этого стало так светло, что с непривычки слепило глаза. Помнил, как, изумленный волшебством преобразившегося в одночасье мира, выбежал на крыльцо, чтобы лизнуть перила. Снег оказался безвкусным, и тетка очень ругалась и кричала на Гарри, но тот острый миг предвкушения чуда остался в памяти навсегда. По таким холмам с заснеженными вершинами должны были спускаться стада – и, прищурившись, Гарри как будто различал вдали какое-то движение. Он видел коз, овец и погонщиков на верблюдах. Уже много дней караван был в пути, они искали землю богатую и плодородную, лежащую под высоким южным небом – лазурным куполом с бледными росчерками облаков. Они двигались вперед, не давая себе отдыха и сна – потому что спешили на зов, который вместе с утренним туманом и вечерним зноем нагретого на солнце воздуха струился меж гор, обволакивал их невесомой тканью, складывался в слова, в еле различимый мягкий шепот... Гарри слышал лишь эхо этого шепота, и потому слова попадали не в уши, а в сердце, чтобы оно билось и трепетало, как птица в клетке, а караван уходил все дальше, и скоро на много миль вокруг не оставалось ни единого звука, никакого движения. Тогда тишина лезла в уши, набивалась в горло, он еле мог дышать от того, каким плотным и неподвижным становился воздух. Чтобы не задохнуться, не оглохнуть, он спускался ниже, на дно сырых оврагов, где, негромко журча, бежала вода. Иногда течение приносило красные листья, похожие на ладонь с растопыренными пальцами, – и увлекало их вниз, из ниоткуда в никуда: сверху не было никаких деревьев, внизу не было никакого озера. Ручей устремлялся в расселину между камнями, в черную дыру, в бездну под горами, а скалы казались окаменевшими людьми – по крайней мере, Гарри ясно различал их лица и чувствовал, как неподвижные глаза разглядывают его. Он просыпался в холодном поту – и снова капля по капле падала ночь, в такт секундной стрелке часов. В темноте предметы в комнате теряли привычный облик, становились чужими и незнакомыми. Вглядываясь в них с напряженным вниманием, Гарри не узнавал их. Что за серая фигура неподвижно стоит в дверях? Откуда взялся этот коленопреклоненный человек в белом плаще у изножья его кровати?.. Гарри еле заметно сдвигал руку и, сунув ее под подушку, нащупывал рукоятку волшебной палочки. Рассвет возвращал миру узнаваемые черты – фигура в сером оказывалась полотенцем, перекинутым через неплотно прикрытую дверцу шкафа, белый плащ становился футболкой, брошенной на спинку стула... Одни образы перетекали в другие, неизменной оставалась лишь пустота в сердце. Рон и Гермиона присылали письма, но каждый раз, опуская оконную раму, чтобы впустить Хедвиг, Гарри думал о Сириусе, который больше никогда не напишет ему. Одна из дощечек в полу, если подцепить ее линейкой или расческой, открывала выемку – тайник. Прежде Гарри хранил там всякую ерунду, а сейчас складывал туда только письма. Вряд ли Дурсли стали бы читать – он прятал их скорее по привычке. Иногда доставал всю пачку – они были завернуты в носовой платок, – выкладывал на стол и бережно разворачивал ткань. Стопка писем выглядела будто пирог из разноцветных слоев: желтые конверты от Рона – обычно он сам делал их из плотных листов пергамента, фиолетовые или розовые от Гермионы – мама всегда покупала ей смешные девчачьи письменные наборы, куда входила и бумага, под стать конвертам: с нарисованными цветами – ирисами, розами и фиалками, непременно надушенная какими-то дурацкими сладкими запахами. А от Сириуса приходили простые белые конверты – самые дешевые. Гарри знал, что Ремус покупал их для него в газетном ларьке на углу, когда шел на площадь Гриммо на собрания Ордена. В последнее время белых конвертов в стопке не прибавлялось. Иногда, чтобы уснуть, Гарри пытался считать овец. Этому его научил Рон, который сам бессонницей, кстати, никогда не страдал. Но какое отношение ко сну имеют овцы? Должно быть, Рон где-то подслушал о таком методе и что-то не так понял. Но воображать, как они на лугу прыгают через изгородь (откуда там изгородь? Рона такие вопросы вообще не волновали!), было забавно. Должно быть, эти овцы из его предсонья и трансформировались во сне в караваны, бредущие по горным тропам. То лето вообще было странным, наполненным какими-то бессмысленными образами. Волдеморт больше не посылал ему видений, поэтому Гарри не пытался разгадать, сулят ли что-то являющиеся к нему сны, он просто дрейфовал в их волнах, далекий и равнодушный к чему бы то ни было, кроме своего горя. Он видел незнакомые города со старинными величественными зданиями, с широкими площадями, на которых всегда было много людей, он словно шел сквозь толпу, не узнавая в лицо никого из встречных, но все равно жадно вглядывался в каждого из них, будто рассчитывал найти потерянного друга. Утро развеивало и эти иллюзии. Любовь, жившая в его сердце, после гибели Сириуса утратила адресата и вдруг оказалась никому не нужна. Гарри понимал, что такого человека, как крестный, в его жизни уже не будет. Но продолжал бессознательно искать его, хотя представления не имел, какими чертами должен обладать тот, кто желал бы поделиться с Гарри своим теплом и принять его так, как принимал Сириус. С тех пор прошло два года, и, поскольку Гарри так никого и не встретил, весь его душевный жар ушел в борьбу и движение к цели. К каждой новой своей идее он испытывал что-то сродни влюбленности, хотя никогда не признался бы в этом. Сейчас он был влюблен в идею о том, что хочет найти Снейпа. Препятствия на этом пути только подогревали его, неудачи делали упрямым. Он единственный во всей магической Британии интересовался судьбой Снейпа. Он учел все возможности и методично проверял все варианты. В своих поисках он обращался к той части жизни Снейпа, о которой не знал никто на свете. Гарри скоро должен был стать единоличным обладателем этого секрета. *** Я слышу какой-то треск, чувствую волны тепла и смутно понимаю, что нахожусь где-то невдалеке от костра или камина. Внешнее тепло позволяет мне осознать, что мое тело холодно, словно я уже труп. Впрочем, я бы не стал утверждать обратное наверняка. Мысль о собственной смерти не вызывает во мне сейчас никаких эмоций. И только холод, подступающий к сердцу, заставляет неприятно ежиться. Я чувствую, что весь дрожу, и вспоминаю вечер того дня, когда похоронили моего отца. Я шел по темным улицам Лондона, не разбирая дороги. Сверху на меня лился холодный дождь, но я не обращал не него внимания. Я был словно в тумане, причем в буквальном смысле слова, поскольку тело Поттера, которое я решил на себя примерить, страдало сильной близорукостью, а очков у меня не было. Оказывается, в физическом плане он был не столь совершенен, как я о нем думал. Подул сильный ветер, и я почувствовал, что сильно замерз. Но возвращаться домой не хотелось, я был бы рад пройти много миль без особой цели, если бы не тело моего врага, который, судя по всему, был большим почитателем тепла и комфорта. Улицы были почти пусты, случайные машины и такси проезжали мимо меня, окатывая волнами ледяной воды. Я решил немного передохнуть, зайти в какой-нибудь паб и немного согреться. Но зрение Поттера не позволяло мне нормально оглядеться, несколько раз вместо паба я пытался зайти в дежурную аптеку, закрытый магазин одежды и похоронную контору. Медленно передвигаясь по мокрому Лондону, я ощущал, что город, проливший на свои улицы сегодня столько слез, как будто сочувствует мне. Я услышал рядом с собой звук мотора, но не обратил на него внимания. И вдруг кто-то дернул меня за плечо и сказал: – Джеймс, дружище, что ты тут делаешь? Я не увидел четко лица человека, но зато прекрасно узнал голос, и в ту же секунду рванул со всех ног. Плохое зрение Поттера мне явно не помогало, поэтому я споткнулся о какую-то низкую оградку и рухнул на мокрый газон. Видимо, мне передалось и поттеровское слабоумие, раз я не догадался просто аппарировать. Не успел я даже встать на ноги, как мое тело сгребли и потащили в ближайшую подворотню. – Дай угадаю. Унылая черная одежда, вся рожа в грязи, а нос в соплях, – прохрипел Блэк, прижимая меня к холодной стене и обдавая пивными парами своего дыхания. – Отвали! – Не раньше, чем ты объяснишься. – Тебе правда интересно? – скептически спросил я, глядя на мутный взгляд Блэка. – Да, ты прав, ни хрена не интересно, – к моему удивлению, согласился он и слегка ослабил хватку, словно бы не зная, что со мной делать. Я попытался освободиться и убежать, но он схватил меня за горло и тихо, но с угрозой сказал: – Не смей больше ходить в обличии Джеймса. – А то что? – я вскинул бровь и уставился Блэку прямо в глаза. Он облизнул пересохшие губы и вперил в меня такой же упрямый взгляд. – А то все, – наконец ответил он и поцеловал меня в губы. Я опешил и даже не стал сопротивляться. Блэк вжал меня в стену и раздвинул коленом мои ноги. Я рефлекторно дернулся, он отцепился от моих губ и осоловелым взглядом посмотрел на меня. – Ты извращенец, – сообщил я ему. – А ты, как будто, нет? – Не в такой степени. – Ну, раз ты разбираешься в степенях извращений… – Блэк снова облизал губы и многозначительно посмотрел на меня. Он явно чего-то хотел, и я, ощущая в тот вечер особую ненависть к себе, почему-то решил ему подчиниться. Он понял это по моим глазам и снова впился в меня губами. Спустя минут десять Блэк аппарировал нас обоих в какую-то полупустую квартиру, которая служила ему временным пристанищем. Там-то я и распрощался с девственностью, хотя, строго говоря, это произошло с телом Поттера, а не с моим.