Несовершенный

Тот странный день, в который я похоронил отца и лишился девственности, не был последним свиданием с Блэком. Вскоре мы пошли на седьмой курс Хогвартса, и уже в начале сентября я получил странное неподписанное письмо, в котором были указаны дата, место, а в конверт вложено несколько темных волос. Блэк был все-таки идиотом, раз думал, что я всегда имею при себе запас оборотного зелья и готов броситься выполнять его грязные фантазии по первому зову. Я сидел за завтраком в Большом зале и задумчиво рассматривал размашистый почерк Блэка. – Любовное послание, Снейп? – послышался голос Макнейра прямо у меня над ухом. Я поспешно скомкал письмо, чувствуя, как к щекам приливает кровь. – Что-то типа того, – с нарочитой иронией ответил я, улыбаясь фирменной улыбкой моей сводной тетки. – Вдуй ей хорошенько, – посоветовал Макнейр и довольно заржал. – Всенепременно, – отозвался я, закусывая губу, поскольку в красках представил подобную сцену между мной и Блэком. Теперь меня раздирало искушение принять его предложение. Я нервно теребил письмо в руке, внимательно глядя на Блэка, сидящего за гриффиндорским столом. Но он не смотрел в мою сторону, его не интересовал Снейп, ему хотелось вдуть своему лучшему другу, а я был лишь жалким эрзацем. С досадой я сжал письмо в комок и сжег его заклинанием Инсендио прямо на столе. Моя злость в тот момент была столь сильной, что на столешнице образовалось черное пятно, запахло горящим деревом. Даже трудолюбивые хогвартские эльфы не смогли его вывести, и позже у меня вошло в привычку бросать взгляд на эту отметину, каждый раз проходя мимо. Я сохранил эту манеру даже когда стал преподавателем, пятно напоминало мне об ошибках молодости, как старый шрам. Через неделю я получил еще одно письмо, в котором была одна фраза: «Я думал, тебе понравилось». Меня забавляла навязчивость Блэка, но она тешила и мое тщеславие, ведь теперь я знал уязвимое место врага. Первоначально я решил ничего ему не отвечать, но за день, который письмо провело в сумке, я не мог отделаться от навязчивых фантазий на тему секса с Блэком. Я чувствовал, что, несмотря на то, что тот хотел своего друга, я тоже каким-то образом его интересую. В итоге я написал ему записку со словами: «Мне казалось, что тебя устраивает оригинал». Он не отвечал мне несколько дней, в течение которых я терялся в догадках и часто бросал взгляд на гриффиндорский стол, где сидела эта теплая компания и Лили, на которую я не мог смотреть без душевной боли. Я больше не хотел использовать ее тело для своих странных развлечений, поскольку понял, что под личиной совершенства я все равно остаюсь тем же несчастным неудачником. И данный опыт не дал мне никаких новых знаний о тайне совершенства, разве что я узнал, что у Лили есть родинка под правой грудью и шрам пониже спины. Несмотря на все произошедшее, Блэк не занимал моих мыслей так, как мои давние страсти, поэтому уже через неделю я почти забыл о нем, погружаясь в магические формулы и тайны темных зелий. От них меня вновь отвлекло новое неподписанное послание, в котором размашисто и с явным нажимом было написано: «Снейп, не набивай себе цену. Я же знаю, что ты тоже этого хочешь». В конверт были вложено несколько волос, при виде них я рассмеялся. Мой смех привлек не только слизеринцев, но и Блэка, который внимательно посмотрел на меня, криво улыбнулся и отпустил какую-то шутку, над которой его друзья посмеялись, а я не услышал за гулом Большого зала. Я задумался, почему он так жаждет секса именно со мной, почему не предложит своему любимому Поттеру? Боится признаться в своих грязных желаниях, потерять его дружбу и уважение? Но в таком случае я не собирался упрощать ему жизнь. Стремление досадить врагу победило во мне даже желание поиметь его физически. К тому же в то время я стал все активнее принимать участие в тайных собраниях сторонников Темного Лорда, на которых мог выплескивать всю накопившуюся во мне ненависть во время отработки темномагических заклинаний. В один из дней, когда я шел из библиотеки в сторону слизеринской гостиной, дорогу мне перегородил Блэк. Он молча стоял у статуи Мерлина, облокотившись на его медный посох, и был даже красивее обычного. Его черные волнистые волосы спускались до плеч, рукава мантии были небрежно закатаны, а в глазах читалась явная похоть. – Ты меня преследуешь? – спросил я его. – Ну, не все же тебе нас преследовать. – Ваша шайка меня не интересует. – Давно ли? – он приблизился и угрожающе завис надо мной. – Мне казалось, что некоторые из нас тебя волнуют особенно. – Тебе казалось, – ответил я и попытался обойти Блэка, но тот схватил меня за плечо и затащил в нишу рядом со статуей. – Ты что из себя мнишь, Снейп? – прошептал он мне, прижимая к стене. Видимо, он вообще жить не мог без того, чтобы не зажимать кого-то по пыльным углам. – Вопрос в том, что из себя мнишь ты, – ответил я ему как можно спокойнее. – На твоем месте я бы даже не думал приставать ко мне, ведь я могу рассказать Поттеру о твоих грязных фантазиях. Блэк набычился и еще больше вжал меня в стену. – Думаешь, Джеймс оставит тебя в покое, после того как ты ходил в его облике? – Думаешь, Поттер останется твоим другом, после того как ты поимел его тело? – в тон ему спросил я. – Я поимел тебя, Снейп, – поправил он меня, тяжело дыша в лицо и пристально глядя в глаза. – И поимею снова. – Неужели? А зачем тогда ты шлешь мне волосы своего дружка? Он тебе отказал? Блэк резко встряхнул меня, и я почувствовал, что стукнулся затылком о каменную стену. – Послушай меня, Снейп. Джеймс ничего не узнает, а ты сделаешь то же самое, что сделал в прошлый раз, понял? – Блэк, ты чертов извращенец! – выкрикнул я и резко его оттолкнул. Он упал на статую Мерлина, и она обиженно загудела. Когда я уже почти выбрался из ниши, Блэк схватил меня за руку и тихо сказал: – Я мог бы трахнуть тебя и так. Но, по-моему, ты бы сам не захотел этого. – Разумеется, не захотел, – подтвердил я, глядя ему в глаза. Он отпустил мою руку, и я быстро пошел к гостиной. Сердце билось в моей груди тяжелым набатом. Всю ночь после этого я почти не сомкнул глаз, пытаясь понять, зачем Блэку все это нужно. У него никогда не было недостатка в обожателях, девицы вились вокруг него толпами, и у меня никогда не складывалось ощущения, что они ему не нравятся. Периодически я видел его то с одной, то с другой старшекурсницей в Хогсмиде или около озера. Правда, большинство из них через неделю-другую ходили с опухшими от слез глазами и бросали на своего героя горестные взгляды. Впрочем, всегда очень быстро находились новые желающие попытать счастья с Блэком. Думаю, он и сам бы не смог вспомнить, сколько их было. Однако от всей этой истории я испытывал некую гордость, ведь вряд ли кто-либо в школе мог похвастаться тем, что за ним так настойчиво бегает Блэк. И пусть его намерения носили довольно грязный характер, я, в отличие от девиц, замуж за него не собирался и не питал иллюзий относительно желаний любого мужчины затащить объект своей страсти в постель. Меня терзало искушение, ведь мне предоставлялась возможность не только удовлетворить собственную похоть, но и отомстить Поттеру, пусть даже таким странным образом. В итоге на третий день после стычки с Блэком я написал ему письмо, в котором просто перечислил все ингредиенты оборотного зелья. Не знаю, как ему это удалось, но уже на следующее утро мне пришла посылка, в которой было все необходимое. Наша следующая встреча произошла на Хэллоуин. Пока большинство учеников пировали в Большом зале, мы предавались разврату в мужской раздевалке, в которой пахло кожей, метлами и молодым потом игроков в квиддич. Казалось, Блэк хранил целомудрие целый месяц, поскольку, едва я вошел в дверь, он набросился на меня, как голодный пес на кусок мяса. В течение всего последнего года в Хогвартсе мы встречались еще несколько раз, и эти наши странные отношения сами сошли на нет после окончания школы. Во время этих встреч я уже не искал тайну совершенства, а лишь удовлетворял свои низменные страсти – мстил Поттеру, используя его тело для сексуальных утех с еще более красивым телом Блэка. В эти моменты я не чувствовал, что это я сам занимаюсь с ним сексом, до этого я бы никогда не опустился. Но, пребывая под личиной Поттера, я позволял моей неприязни оставить меня в покое и был обычным подростком, жаждущим плотских наслаждений больше всего на свете. Становясь Поттером, я обретал свободу и был почти столь же беззаботным и счастливым, как он. Но эти моменты всегда проходили, и после меня охватывала непонятная досада, которая росла с каждой встречей. Блэк и сам испытывал нечто подобное, я видел это в его глазах, когда мы молча прощались у дверей наших тайных убежищ. Когда я был Поттером, мы становились удивительно похожи с моим любовником и врагом, поскольку оба были прекрасны снаружи и полны яда внутри. Вероятно, именно это и привлекало его во мне, ведь со своим настоящим другом он не мог почувствовать эту общность. Когда Блэк вернулся из Азкабана и Дамблдор заставил меня пожать ему руку, я почувствовал напряжение. Воспоминания о наших постыдных упражнениях в школьных раздевалках жгли его память даже больше, чем мою. Потом я понял, что терзало его больше всего – он боялся, что я, находясь рядом с сыном Джеймса, имел возможность влиять на него. Блэк считал, что достаточно постиг мою сущность, и потому не сомневался в моих злых намерениях по отношению к младшему Поттеру. Вероятно, он судил по себе, когда однажды после собрания Ордена Феникса по привычке прижал меня к стене и прошипел: «Только тронь мальчика, и я убью тебя». Его взгляд красноречивее слов выразил то, как именно, по его мнению, я мог тронуть Поттера. Впрочем, Блэк не был так уж далек от истины в своих опасениях. *** Что Гарри рассчитывал увидеть, отправляясь в дом Снейпа? Что хозяин, закинув ногу на ногу, сидит в кресле за чашечкой чая с бисквитами и ждет гостей? Или что специально для Гарри оставил где-нибудь на видном месте письмо с указаниями, где его искать? Чушь. Гарри, похоже, гонялся за призраком, хотя и не желал пока признаться себе в этом. Слишком уж он хотел думать, что отныне все потери остались в прошлой жизни, а теперь он будет только обретать. И Снейп был его залогом, гарантом того, что все лучшее сбудется. Он загадал на профессора, как люди загадывают на монету, на примету, – что будет счастлив и все получится, если он сумеет его отыскать. Это была своего рода игра, уступка, попытка подарить себе надежду – так иногда он загадывал перед матчем по квиддичу, что, если придет с утра в Большой зал на завтрак раньше, чем Малфой, – Гриффиндор выиграет. И, конечно, это было так глупо и по-детски, что он никогда не рассказывал об этом даже Рону. Квиддич, отметки за контрольные и прочие мелочи давно уже не волновали Гарри – а игра все равно осталась. Это было похоже на сделку, заключаемую с судьбой. Она дает тебе шанс – и ты можешь либо отыграть у нее неслыханное богатство, либо расплатиться разочарованием и слезами. И потому Гарри с душевным трепетом спускался вниз по улице, чтобы получить ответ на свой самый главный вопрос. Всего несколько десятков шагов отделяли его от победы или поражения. Дорога была такой разбитой, словно по ней недавно прошли стада из его снов. Дыбящаяся буграми, изрытая ямками, на дне которых стояла вода, она совсем не похожа была на городскую улицу. Впрочем, здесь вообще ничего не напоминало о городской жизни – местечко казалось совершенно глухим, и все здесь демонстрировало упадок. Приблизившись, Гарри увидел, что дома кренятся в сторону реки – должно быть, течение долгие годы постепенно подмывало берег. Внизу у воды расположился небольшой дебаркадер – возможно, это была фабричная пристань, по крайней мере, она выглядела такой же старой, как и здание фабрики. Плескалась вода, жужжали моторы лодок, причаливающих к берегу – там царила какая-то суета, но в тупике Прядильщиков было тихо и пустынно. Рассматривая тронутые ржавчиной петли калиток и поросшие сорной травой палисадники, Гарри с удивлением думал, что эти люди знать не знали ничего о Волдеморте, магической войне и нападениях на магглов, – ни о чем, что до недавнего времени сотрясало Британию от Ла-Манша до Шетландских островов. Дом Снейпа мало чем отличался от остальных зданий в этом квартале: такой же старый, как и его соседи, покосившийся, с обваливающейся черепицей и просевшей обшарпанной дверью. Впрочем, это только на первый взгляд жилище казалось хлипким – не доходя до него пары метров, Гарри почувствовал, что защищено оно не хуже какой-нибудь средневековой крепости. Только вместо рва с водой и до зубов вооруженной стражи на стенах дом был огорожен дюжиной разных заклинаний. От души выругавшись и помянув всеми известными ему словами слизеринскую осторожность и предусмотрительность, Гарри поплелся к заднему крыльцу – если для проникновения в дом предстояло расправиться с защитными чарами, то делать это лучше всего было не посреди улицы, где человек, размахивающий волшебной палочкой, мог вызвать массу вопросов у окрестных магглов. Поднявшись на невысокое заднее крыльцо, Гарри призвал себя набраться терпения и принялся исследовать механизмы защиты. На первом уровне стояли простые следящие чары – они должны были предупредить хозяина о визитерах. Гарри снял их довольно быстро, на всякий случай предварив магической формулой мирных намерений: если в доме кто-то есть, он хотя бы будет знать, что посетитель пришел для переговоров, а не для драки. Второй уровень защиты образовывала сеть магглоотталкивающих чар. Расправляясь с ними, Гарри даже невольно улыбнулся: он увидел здесь целую коллекцию человеческих забот и опасений на любой вкус – не выключенные электрические приборы, незапертая дверь, беспокойство за ребенка, внезапная ревность, желание похмелиться, а для особо упорных – совершенно идиотская легенда о том, что дом проклят и любой, чья нога ступит на его порог, в скором времени умрет страшной и мучительной смертью. Все это было совершенно в духе Снейпа, но Гарри не мог припомнить, чтобы подобные вещи прежде умиляли его так, как сейчас. Впрочем, умиление довольно скоро сошло на нет, когда, разрушив магглоотталкивающие чары, Гарри столкнулся с каким-то совершенно немыслимым многослойным барьером. Судя по всему, это была самая что ни на есть темная магия, поскольку ничего подобного они не изучали в школе. С большим трудом, аккуратно распутывая плотно подогнанные друг к другу магические нити-заклинания, Гарри вычислил огненный пояс от инфери и звуковую волну от великанов и троллей, но большинство нитей – все разных цветов и толщины, были ему незнакомы. Он выругался еще раз, и «чертов параноик» оказалось самым мягким, что он мог сказать о Снейпе. Неужели тот всерьез полагал, что к нему, в забытый богом городишко, в этот самый дальний конец географии, заявятся толпы оживших мертвецов или великан с дубиной?! Следовало признать свое поражение и отступить – Гарри вовсе не грела перспектива поджариться или лишиться пальцев при попытке открыть дверь. У него просто не хватило бы опыта и знаний, чтобы самостоятельно снять эти охранные чары. Он, разумеется, знал одного человека, который точно справился бы даже с такой хитрой защитой. Гермиона. За год их скитаний она выучила и успешно применяла столько всяких чар, что теперь могла бы читать по ним лекции в любом магическом университете мира. Но звать на помощь девчонку, подвергая ее опасности – потому что даже Гермиона вряд ли могла бы тягаться со Снейпом по части заклятий – противоречило всем принципам Гарри. И потом, даже если бы она согласилась посмотреть, – пришлось бы объяснять ей много вещей, которые и самому Гарри в минуты слабости начинали казаться горячечным бредом. Так или иначе, Снейп почему-то счел необходимым защитить свой дом от настоящей серьезной угрозы – нужно было только понять, для чего ему это понадобилось. Планировал ли он вернуться сюда, или хотел уберечь что-то хранящееся внутри, или это был его обычный способ заколдовывать жилье на всякий случай, «от дурного глаза»? Неохотно отпустив нити, Гарри несколько раз обошел дом. Может, стоило бы позвать на помощь Кингсли? Тот уж точно справится с этим делом быстро и легко. Впрочем, Кингсли и без того сейчас есть чем заняться, он, похоже, работает по двадцать четыре часа в сутки, и, пока не будут улажены все дела с ранеными, пленными, с прессой и общественным мнением, с министерством и со школой, глава аврората будет по-прежнему весь в работе. Значит, надо ждать, а ждать Гарри не хотелось. Раздраженно пнув носком замызганного кеда ком земли, он плюхнулся на пыльное парадное крыльцо и обхватил голову руками. Препятствия только подогревали его интерес, но следовало признаться себе, что взломать защиту и проникнуть в дом он не может. Снейп рассчитывал явно не на любопытные гриффиндорские носы, когда создавал такую мощную сеть. С другой стороны, как и любой человек, Снейп мог не учесть каких-то простых вещей – как это уже было однажды, с омутом памяти, куда он с какими-то непонятными целями запрятал воспоминание о последней ссоре с Лили. И, сколько бы он ни злился на Гарри, проникнувшего в его тайну, все равно же в итоге отдал ему это воспоминание, и остальные тоже. Это все равно что поверять свои самые сокровенные мысли тетради, хранить ее под матрасом во время сна, носить с собой на уроки, на прогулки и в душевую комнату, чтобы она ненароком не попала кому-нибудь в руки, – и в один прекрасный день забыть ее на столе в общей гостиной. Снейп, всегда старательно окружавший себя броней предосторожности и рядящийся в доспехи недоверия, все равно в итоге прокалывался, и уже не один раз. Разве он рассчитывал, что Драко найдет Монтегю, застрявшего в Исчезательном шкафу, а Гарри в этот момент заглянет в омут памяти? Разве мог предположить, что Волдеморт захочет убить его лишь для того, чтобы стать полноправным хозяином Старшей палочки? И разве мог подумать, что Гарри станет искать его, пойдет к Малфоям, раздобудет адрес и явится сюда, в тупик Прядильщиков, на крыльцо его дома? Решительно поднявшись, он вызвал самые простые чары помех, а затем направил палочку на дверную ручку. И тотчас с изумлением отступил – никакой защиты на двери, казалось, не было. Но не может же быть такого, что с заднего крыльца в дом и громила-тролль бы не пролез, а парадная дверь открывается обычной Алохоморой?! Наверняка это ловушка! Нужно посоветоваться с Кингсли, пусть пришлет сюда какой-нибудь небольшой отряд авроров, способных нейтрализовать темные заклятия, а он, Гарри, лучше уж уйдет пока подобру-поздорову… Очнувшись от размышлений, Гарри обнаружил себя прямо перед дверью. Ну уж нет, он не станет, как ребенок, бегать за помощью ко взрослым. Это только его дело, и он должен сам попытаться осуществить задуманное, чего бы это ему ни стоило. – Алохомора! – сказал он, но все-таки в последний момент зажмурился. Он ожидал, что все проклятия разом сейчас обрушатся на его голову, но ничего не произошло. Осторожно приоткрыв один глаз, Гарри увидел, что дверь распахнута ему навстречу, и за ней просматривается длинный полутемный коридор. – Быть такого не может, – недоверчиво произнес Гарри вслух и, еще раз оглядевшись, юркнул в дом. *** Я помню тот момент, когда осознал, что остался совершенно один. Мать всегда мне казалось чем-то непреходящим и неизменным, как чахлое дерево около дома или ржавый забор вокруг котлована на пустыре. Из жизни она ушла тоже как-то буднично и незаметно, и я даже не сразу понял, что у меня на этом свете больше никого не осталось. В тот год моя жизнь поменялась кардинально, и смерть матери казалась лишь частью большой смены декораций перед началом второго акта бездарной нравоучительной пьесы о бессмысленных поисках и расплате за ошибки. Каждый вечер начинался одинаково – с темноты. Сколько ни обманывай себя, сколько ни зажигай в доме лампы, а сумрак все сгущался по углам, и в доме начинались странные шорохи и скрипы. Казалось, дом не доверял мне, проверял на стойкость, смогу ли я в одиночку вынести его скверный характер. Но по части нрава мы были с ним очень похожи, и потому скоро пришли к молчаливому соглашению – не мешать друг другу в его стремлении сгнить и развалиться и моем старании пасть как можно ниже. В ту пору я уже почти не думал о Лили, потому что ни на что уже не надеялся. И мое одиночество росло и жирело, как соплохвост в загоне у Хагрида. Корявые ветки дерева за окном цеплялись за крышу, словно пытаясь отодрать черепицу – иногда она падала на землю с глухим стуком, от которого сердце каждый раз тревожно сжималось. Спустя несколько лет во время разразившейся над Галифаксом небывало сильной грозы молния попала точно в это дерево. Оно оказалось таким гнилым, что, даже не успев загореться, обуглилось от верхушки до основания. Меня тогда не было дома, и, вернувшись, я обнаружил лишь почерневший остов. Я не склонен ни к поэзии, ни к пафосу, но в тот момент он показался мне аллегорией моей собственной жизни. По гостиной гуляли сквозняки, заставляя дрожать и волноваться свет лампы. В то время меня не покидало чувство опасности. Можно было сколько угодно делать вид, что все так, как и должно быть, но что толку притворяться перед собой? Необъяснимый страх поселился во мне и не отпускал до тех пор, пока я не выходил из дома и не пускался во все тяжкие во время рейдов Упивающихся Смертью. Эти вылазки были мне необходимы, иначе бы я просто сошел с ума. Дом вытягивал из меня последние силы, словно превратился в моего персонального дементора, я не мог там даже нормально думать. Мне пришлось на время переехать в Лондон, суета никогда не засыпающего мегаполиса успокаивала меня в отличие от гробовой тишины родного дома. Но иногда по привычке я аппарировал сюда, словно часть моей души не хотела расставаться с этим местом. Тогда я заходил внутрь, порой даже не зажигая света, проходил в свою старую спальню и смотрел в окно на обгоревшее дерево, словно оно могло мне подсказать выход из западни, в которой я очутился. Какое-то время я так метался между опостылевшим отчим домом и лондонской квартирой, с которой меня в конце концов попросили по причине странного запаха от алхимической лаборатории. И, когда я появился в Тупике Прядильщиков со своим сундуком и книгами, то ощущал себя почему-то не блудным сыном, а горьким пьяницей, вернувшимся в свой старый паб после короткого просветления. Однажды вечером протяжно заскрипела дверь, ведущая в старую лабораторию. Видимо, сквозняки наконец сладили с хилым замком и распахнули ее. Я ни разу не заходил туда после смерти матери, но дверь следовало закрыть – звук, издаваемый ее петлями, был похож на плач, раздражал и тревожил. Я сходил вниз за лампой (у меня была при себе палочка, но я малодушно тянул время) и, поднимая ее повыше, взялся за ручку. Так и есть, затвор замка совершенно разболтался. Можно было исправить дело запирающим заклятием, не чинить же эту рухлядь по-маггловски… Раздумывая, я замешкался на пороге и уже не мог удержаться от соблазна войти. Там было пыльно, очень пыльно – колбы, банки, реторты выстроились ровными рядами, все на своих местах. Ни одной небрежно оставленной вещи, ничего, что указывало бы на присутствие здесь человека. Дом словно выталкивал из себя все привнесенное людьми и окутывал вещи пылью, как рана покрывается рубцовой тканью. Все в лаборатории демонстрировало тот особый порядок, который так не любил Тобиас Снейп, называя его «бездушным». Сам он периодически забывал в гостиной или в спальне посуду, очки или лекарства, к нашему с матерью большому неудовольствию. Огонек лампы почти не отражался на запыленных стеклянных боках – казалось, колбы, как и все в этом доме, поглощали свет, или он от соприкосновения с ними становился тьмой. Поставив лампу на край стола так, что стеклянное войско недовольно звякнуло, я достал палочку и произнес: – Скурджифай! Как ни странно, это сработало: пыль с самых маленьких пробирок исчезла, и они засверкали цветными бликами. – Скурджифай! – повторил я еще несколько раз, наугад тыкая палочкой в разные стороны. В детстве, возвращаясь с прогулки и не найдя мать на кухне или в гостиной, я поднимался сюда. После яркого дневного света глаза долго не могли привыкнуть к полумраку лаборатории, и пробирки с разноцветными жидкостями в свете одинокой свечи оказывались первым, что различал здесь взгляд. А потом я и сам стал проводить здесь часть экспериментов, пока не дошел до тех, что лучше скрывать от материнского взгляда. Почему-то воспоминание об этом не вызвало горечи. Напротив, оно всколыхнуло во мне желание снова использовать домашнюю лабораторию и продолжить алхимические опыты – уже не в попытке открыть какой-то универсальный закон волшебства, а просто потому, что зельеварение успокаивало меня и позволяло поразмышлять о вещах, не связанных ни с глобальными изъянами окружающего мира, ни с моим собственным несовершенством. Так ко мне пришло понимание того, что и тьма, и одиночество – лишь повод, необходимый мне, чтобы захотеть что-то поменять. Несколько последних месяцев, прожитых в этом доме, едва окончательно не ввергли мою душу во тьму, но эта тьма оказала на меня целебное действие, как на вещества в алхимии оказывает целебное воздействие огонь. Пройдя через жерло атанора, они выходят оттуда преображенными. Конечно, превращение простого металла в драгоценный – это слишком сильная метафора применительно ко мне, но снова испытать ощущение, что я живой, мне было необходимо. Лабораторию в доме я так до конца и не восстановил. Довольно скоро Альбус Дамблдор, вероятно опасаясь, что я наложу на себя руки после смерти Лили, предложил мне должность учителя зельеварения в Хогвартсе, и все мои колбы и реторты переехали в слизеринские подземелья. Тогда я полагал, что оставляю дом моих родителей навсегда. Но к концу жизни декорации снова кардинально поменялись, и мне вновь пришлось вернуться в Тупик Прядильщиков. Он стал для меня чем-то вроде омута памяти, где образы прошлого живут своей жизнью и увлекают меня за собой. Словно стая голодных инферналов, горькие воспоминания окружали меня со всех сторон, и я не чувствовал в себе сил бороться с ними. Когда я проводил здесь лето «под присмотром» Хвоста, то научился отвлекаться тем, что беспрестанно варил веритасерум по требованию Темного Лорда и параллельно ругался с Петтигрю. Есть какая-то горькая ирония в том, что я вынужден был терпеть рядом с собой самого ничтожного и несовершенного из Мародеров. Это казалось очередной насмешкой совершенства надо мной, жизнь мне словно наглядно демонстрировала, чего я добился в своих поисках на ее исходе.