НЕЛЮБОВЬ

      — Ну что, дедушка? Что они?.. Скучная сказка, деда, ну-у-у... — Мальчик устал слушать монотонный голос деда.       — Ты должен всегда помнить, что ты — Чон, мой мальчик. Тебя назвали в честь моего прадеда Чонгука. Основателя. Человека, которого благословили небеса. А ты, засранец, совсем не слышишь деда.       — Ну-у, деда, я хочу гулять!       — Я, твой дедушка, сумел открыть нам путь во внешний мир. А твой отец, тот ещё слюнтяй, завоевал весь материк. Ну а ты, Чонгук... — Старик, затаив дыхание, пристально посмотрел в чёрные глазки семилетнего внука и прошептал: — Ты похож на него как две капли воды... Ты должен стать счастливым…       — Деда, гулять идём?       — Идём… Чонгук, пообещай деду, что, повзрослев, ты найдёшь себе ремесло по душе. Что бы отец тебе ни говорил.       — Деда, а что такое «ремсло»?       — То, что даст тебе свободу.       — Деда, ну гулять-то уже идём? — канючит мальчик, надув пухлые губки.       — Идём.       Это единственное воспоминание о дедушке, что сохранилось в его памяти. Тот единственный день, когда отец разрешил ему остаться в доме, где живёт его хён. День, когда дедушки не стало. День, когда семилетний ребёнок, оставшись наедине с отцом, по семейным обычаям хоронил близкого человека — своего деда.       — Папа...       — Называй меня отцом, Чонгук.       — Деда сказал, что я — счастливая «вторая капля воды», — произносит он, поднимая взгляд на отца.       — Забудь об этом. И никогда больше не говори вслух подобную чушь. Ты меня понял?       — Понял... — уныло тянет мальчишка.       Иногда Чонгук гадает: почему память хранит именно такие воспоминания? Почему он не помнит, как они с хёном играли, кого он впервые кого-то-то поцеловал, свой «первый раз» или что-то в этом роде? Почему вместо этого он видит лишь холодный взгляд отца и их ссоры с матерью?       Почему пятилетний Чонгук помнит, как отец впервые ворвался в его жизнь в качестве лидера клана, в окружении охраны? Помнит, как его похищали и как он сидел в сыром подвале? Помнит, как в тот день плакала мама и как хён потом сказал ему, что его папа умер?       Первой потерей для маленького Чонгука стал отец его хёна, второй — дедушка, потом собака. А затем, когда ему исполнилось десять, он стал свидетелем перестрелки прямо на веранде. После этого он уже перестал считать смерти.       Он привык к роскошной жизни, с раннего детства ощущая себя королём мира.       Элитная школа, где нет случайных людей, а ученики подъезжают с кортежем. Где специально для него строят целый этаж с отдельным выходом и вертолётной площадкой.       Где всё решают деньги родителей и принадлежность к клану.       Он понимает, как же чертовски ему повезло: после окончания школы перед ним открываются буквально все двери, стоит лишь представиться. Он понятия не имеет, что его ждёт там, в будущем. Но настоящее ему, по правде говоря, очень нравится.       Если ты — Чон Чонгук, а твой отец — Чон Минсок, значит, ты уже на вершине пищевой цепи. Остаётся лишь выучить историю семьи и чтить кодекс.       — Кодекс… Ах, чёрт…       Звуки шлепков влажных тел разносились по кабинету. Тяжёлое дыхание, пропитанное запахом сумасшедшего, необузданного желания, только накаляло атмосферу. Он не понимал, какого чёрта творит. Не понимал — даже когда проникал одним резким толчком в податливое тело омеги. Единственного, кто был под запретом из-за слов отца. Единственного сукиного сына, который пришёл сам. Сам разделся, улыбаясь, а сейчас, сука, выгибается так, что это сводит с ума, и своими стонами лишает рассудка. Вся его сущность желает... нет, требует только одного: отодрать эту течную бестию до хриплых криков. Чтобы знал своё место. Чтобы впредь не смел врываться так в рабочее время.             Когда омега выгибается ему навстречу и сам насаживается на член, альфа думает, что это какое-то безумие: слышать, как его стоны, срываясь на крик, возбуждают, пропуская разряды электричества по всему телу. Чон впервые думал, что кончит не успев вытащить, но на этом всё не закончилось. Они сводили друг друга с ума, лишаясь последних крупиц разума, не в силах вспомнить, что уже через двадцать минут их ждут на званом ужине.       — Бэкки, маленькая ты шлюшка. Отец меня убьёт за опоздание.       — Не останавливайся… — Протяжной стон. — Без тебя не начнут.        Омегу резко переворачивают, вжимая лицом в стол и резко входят, заставляя утонуть в пучине страсти.       — Ты, блять, будущее синдиката-а…        Альфа резко в мгновение схватил за волосы, поднимая его и прижимая к своей груди. Шептал, опаляя своим дыханием:       — Никогда во время секса, принимая меня и вздыхая моё имя, не произноси ничего, что связано с синдикатом. Ясно?       — А то что? — выдыхает омега, с трудом восстанавливая дыхание.       — Накажу. — Альфа скользит руками вниз, сжимая округлые бёдра до синяков, и в ответ слышит от омеги тихий, едва различимый стон.       — Син-ди-кат.       И эта его чёртова улыбка, сводящая с ума... Всё именно так, как он любит: наперекор правилам, наперекор его приказам. Он дразнит, нарушая запреты с улыбкой маньяка. Этот омега уникален, неповторим, один в своём роде. Недоступный даже для самого Чон Чонгука. Недоступный, но подаривший ему свой первый раз и вот уже несколько лет так по-блядски стонущий под ним.       Ненасытная бестия хочет грубее, до криков и слёз, неустанно повторяя ненавистное слово «синдикат». А у альфы глаза вспыхивают огнём, стоит лишь напомнить о его ноше.       Синдикат состоит из пяти крупнейших семей — своего рода кланов. Когда-то это были мелкие криминальные организации, но сегодня они слились в один-единственный клан, объединяющий весь преступный мир Кореи. Он держит в едином узле весь криминал, а также контролирует все порты страны.       Управляют синдикатом пять глав семей во главе с одним лидером — потомком Основателя. Человека, сумевшего объединить и взять под контроль весь криминальный мир, утвердив собственный закон — кодекс объединения Тонг-эй. За время своего существования синдикат стал неотъемлемой частью экономической, а впоследствии и политической жизни страны.       Более ста лет со дня основания лидеры сменялись исключительно в роду Основателя. Другие семьи смиренно принимали это, всегда соблюдая кодекс и беспрекословно подчиняясь Чонам.       Общественность видела в них лишь состоятельных людей, ведь с самого начала завоевания господства в Азии они не афишировали свои истинные владения. Для всего мира они оставались представителями высшего общества, приоткрывая завесу над лишь малой частью своей власти.

      Юнги уже минут десять ждёт младшего брата внизу. Так и не дождавшись, он решает подняться сам. У дверей кабинета дежурят два амбала — любимый «комплект» Чонгука.       — Ну, ребятки, я пройду, ага?       — Он велел никого не пускать.       — Но мне-то можно?       — Нельзя.       «Против этих двух не попрёшь, остаётся лишь…» — думает Юнги.       — Чон Чонгук, мелкий засранец, выходи! Я тебе в няньки не нанимался! Мать твою, наша мать в бешенстве ожидает нас в машине…       — Гукк-и, не останавливайся… — Юнги мгновенно узнает эти звуки. Блядство.       — Повтори, что ты там твердил, — резкий толчок.       — Нет… я больше… ах, я больше не буду!       — Повтори.       — Я сейчас умру… Господи, тише, чёрт! — задыхаясь от резких толчков, мычит омега.       — Повтори. — Размашистые толчки альфы ускоряются до предела, шлепки тел звучат всё громче.       Чон уверен: хён за дверью слышит абсолютно всё.       — Я больше не могу, Гук...       Они кончают одновременно, истошно выкрикивая имена друг друга.       — Ты затрахал меня до смерти. Это, знаешь ли, ненормально.       — Сам напросился, милый.       — Милый?..       — Хён, заходи, — бросает он, едва отходя от омеги. Быстро натягивает боксеры и смотрит на дверь. В проёме тут же появляется светлая макушка Юнги — единственного родного человека.       — Ох ты ж блять, Бэкхён. Не то чтобы я не рад твоей голой заднице. — Юнги замирает. Сначала смотрит на омегу, потом медленно поворачивается к брату и выдаёт такой взгляд, что тот читается без слов: «Ты совсем охуел?»       — Хён, боишься, что плюшка узнает?       — Она ждёт. Одевайся быстрее.       — Пока, милый, — омега машет рукой на прощание. — А с тобой Юнги - увидимся на ужине, — бросает кокетливый взгляд и исчезает за дверью.       — Твою мать, Чонгук, ты что животное? Он же, сука, еле встал?       — Хён, знал бы ты, на что он способен… Могу одолжить, если хочешь испытать лучший…       — Стоп! Прекращай, ни слова больше. Хочешь, чтобы меня убил мой же омега?       — Плюшка на такое не способен.       — Поверь хёну на слово. Способен.       В сопровождении охраны братья вышли к кортежу из пяти машин. Перед Bentley State Limousine их ждал незаменимый помощник матери. С наигранной улыбкой он распахнул дверцу и произнёс:       — Прошу, господа.       Он сделал приглашающий жест, словно указывал дорогу малым детям. Оказавшись внутри, братья встретились взглядом с матерью и мгновенно поняли: она не в духе.       — То, что отец дал тебе время, ещё не значит, что ты волен делать всё, что вздумается.       — Цитирую твоего мужа: «Чонгук, сынок, живи как душе угодно, пока не придёт время». И что же я делаю не так, Юра? — Достав смартфон, Чонгук принялся листать ленту соцсетей.       Присутствие матери всегда требовало от него колоссальных усилий и тяжёлой работы над собой.       — Чон Чонгук! — в голосе матери слышалось бессилие; она явно не справлялась со своим вторым сыном.       — Юра, ты ведь ещё будучи беременной понимала, что я — твоё проклятие... Цитирую твои личные записи...       — Не смей! — отрезала она.       Чонгук, не обращая внимания на её тон, ядовито процитировал:       — «Почему, малыш, ты выбрал именно меня? Почему привязал меня к Чонам?»       — Я твоя мать! — почти выкрикнула Юра.       — А я твой сын, мама. Сын, помнишь? — Чонгук лениво повёл плечом. — Ты ведь вспоминаешь обо мне только в двух случаях: во-первых, когда это нужно отцу, а во-вторых, когда речь заходит о Юнги.       — Не смей вплетать сюда Юнги!       — Ты всё ещё вхожа в мой дом только благодаря ему, — отчеканил младший Чон.       — Вообще-то Юнги, то есть я, — здесь, — вставил старший брат, указывая пальцем на самого себя. — Ау-у, я всё ещё тут! Да, привет.       — Прессе стало известно о вашей выходке в Канаде. У них есть фотографии.       — Фотографии? — Чонгук вскинул бровь.       — Именно. Ты и твой Хосок на яхте.       — Бля-я-я... — выдохнул он. — Хён меня убьёт.       — Я очень надеюсь, что вашему отцу не доложили об этом, и…       — Его отцу, мама. Отцу Гука, — со злостью прошипел Юнги, перебивая её.       Чонгук лишь усмехнулся:       — Да брось, хён. Он и мне-то отцом никогда не был, чего ты так волнуешься?       — Как ты смеешь, Чонгук?!       — Юра, — он произнёс её имя холодно, глядя прямо ей в глаза.       — Прекращай меня так называть! Я твоя мать.       — Ты мне не мать, ты — Чон Юра… Да, ты меня родила, но на этом всё. Твоя роль в моей жизни закончена, Ю-р-а.       Юнги уже давно оставил попытки объяснить брату, что с матерью так нельзя, что при желании он мог бы найти с ней общий язык. Но Чонгук, упёртый баран, ещё в детстве вбил себе в голову, что Юра — это просто Юра, и переубедить его было невозможно. Ужин, на который они направлялись, был организован отцом Чонгука. Там должны были присутствовать «близкие люди» — так называемые партнёры, основные члены клана и их семьи.       Чонгук жил в своё удовольствие, пользуясь всеми благами статуса, пока Юнги, съехав от матери, не предложил ему продолжить дело своего родного отца. Желая поддержать брата, Чонгук ввязался в это, толком не понимая, зачем ему нужен собственный бизнес. Так на свет появился «алмаз Сеула» — лучший клуб в мире. Настоящий замок с общим залом и сетью приватных кабинетов для избранных. Он назвал его лаконично — «Элит», — и вскоре вознёс его величие до небес.       Хосок оказался прав, когда в самом начале пророчил: «Увидишь, и сливки общества, и звёзды, и, мать их, политики будут в очереди давиться, чтобы попасть в "закрытую зону"». Теперь даже отец Чонгука частенько звонил сыну с просьбой организовать встречу с партнёрами в «Элите» — там, где безупречный сервис сочетался с абсолютной безопасностью. За три года Чонгук выстроил целую сеть заведений высшего уровня, создав свою империю без участия клана. Мальчишка, едва окончивший школу, наследник колоссального состояния, он предпочёл независимость и честно заработанные деньги, сохранив в сердце слова деда о том, что ремесло должно быть для души.       Сегодня, на этом пафосном приёме в окружении таких же «золотых» ублюдков, как он сам, Чонгук в сотый раз морщится при обращении «господин Чонгук». Среди людей своего отца он всегда чувствовал себя, мягко говоря, куском мяса. С раннего детства, посещая подобные рауты вместе с семьёй, он ловил на себе ядовитые взгляды членов пяти семей. Они смотрели на него и видели лишь будущую марионетку в руках его отца, клана и всего синдиката.       У наследника нет выбора — ему его никто и не предлагал. Есть только отсрочка. Как сказал однажды отец: «Пока срок не пришёл, Чонгук, живи как знаешь. Но помни: настанет день, и ты полностью обнулишь себя. Ты не заберёшь из этой вольной жизни ничего. Ты должен быть сильным и жить лишь ради власти и процветания объединения. Ты меня понял?»       Он понял. И запомнил каждое слово. Теперь он просто спокойно плывёт по течению в ожидании того самого дня, когда отец передаст ему наследие. И втайне молится, чтобы этот день наступил как можно позже.       — Плюшка, — лениво бросил Чонгук.       — Чимин. Я для тебя, — Пак выделил это слово, — Пак Чимин.       Чонгуку всегда нравилось бесить его; наблюдать за тем, как закипает Плюшка, было для него особым удовольствием.       — А почему не Мин Чимин? — с ехидной ухмылкой уточнил Чон.       — Я тебя не слышу, бла-бла-бла...       «Чонгук в своём репертуаре, — раздражённо подумал Чимин. — Он всегда был таким: невыносимым мудаком. И почему из семи миллиардов людей именно этот индюк — брат Юнги? За что мне это?»       — Юнги, заткни своего младшего брата!       — Чонгук, прекрати, — не оборачиваясь, бросил Юнги.       — И всё?! — возмутился Чимин. — Это всё, что ты можешь ему сказать? Он же, блядь, ведёт себя как...       — Злая Плюшка... — Чонгук дразнил его с самого первого дня их знакомства. Он считал, что его хён заслуживает самого лучшего, а Пак Чимин в его систему ценностей никак не вписывался.       — Чонгук! — предупреждающе прорычал Юнги.       — Кто тут хочет свалить? — с ехидной ухмылкой поинтересовался внезапно появившийся Джин.       По традиции именно так завершались их вечера — обязательные рауты, на которых родители принуждали их присутствовать, улыбаться и отвешивать вежливые поклоны, словно без этой фальшивой любезности миллиарды на их счетах могли мгновенно растаять. Неважно, кто ты: глава агентства, корпорации или целого мира, — ты обязан предстать перед светом безупречным. Даже если бы Чимин родился в самой обычной семье, а не наследником модного дома и, по совместительству хозяином футбольного клуба, -, он всё равно мечтал бы о карьере модельера. Он хотел заработать столько, чтобы ни от кого не зависеть, но, к сожалению, огромные деньги лишь усиливают эту зависимость, окутывая жизнь тем самым «шармом», от которого нестерпимо тошнит.       — Видите эти лоснящиеся от спеси физиономии, а? — Джин считал, что ему повезло меньше остальных, и плевать, если другие с этим не согласны. Статус единственного сына мэра Нью-Йорка, вынужденного жить в Сеуле, сам по себе был тяжким бременем.                   Ситуацию осложняло и то, что его мать возглавляла крупное печатное городское издание. Однако всё это казалось сущими пустяками на фоне главной беды: он был омегой, безнадёжно влюблённым в сына генерала корейской армии.       «Будь ты проклят, Ким Намджун, — злился он про себя. — Ненавижу».       — Они идентичны нашим личикам, Джин, — пригубив шампанское, ехидно заметил Чимин.       — Ненавижу всё это, — Джин был предельно искренен. Его действительно тошнило от этого мира, пропитанного алчностью и лицемерием.       — Тебе-то грех жаловаться, твоих предков в этом зале хотя бы нет. Гляньте на моих... мерзость. — Родители Чимина всегда отличались излишней эксцентричностью, так что их демонстративный поцелуй под прицелом сотен камер никого уже не удивлял. — Молюсь, чтобы они заделали себе ещё один «лучик солнца» и наконец оставили меня в покое.       — Ещё одного «плюшевого» эта планета просто не переживёт, — вставил Чонгук.       — Заткнись, Чон.       — Если бы вы жили под одной крышей с генералом, я бы на вас посмотрел, ребятки, — усмехнулся Намджун. — Но стоит мне взглянуть на Чон Юру, и я понимаю: у меня всё не так уж плохо.       Его слова заставили всех рассмеяться, невзирая на косые взгляды окружающих. И только Чонгук, посмотрев на мать, молча опустил глаза. Он не видел в ней родного человека. Не чувствовал ни капли тепла, глядя в её сторону. Она всегда была для него чужой. С самого детства.

« — Мама! — он бежал за ней, не понимая, что происходит. В те шесть лет он не мог осознать, отчего она так горько плачет. — Мама, кто этот дядя? Мама!

— Господи, что мне делать... Как мне защитить своего Юнги? — эти слова, сорвавшиеся с её губ в тот злополучный день, навсегда выжглись в его памяти. Юра была уверена: он ничего не помнит. Но он помнил. И жил тем самым днём, когда в их мир, принадлежавший лишь троим — матери, хёну и маленькому Чонгуки, — грубо ворвался Чон Минсок. Днём, когда в дневнике Юры появилась страшная запись: «Почему, Чонгуки, ты родился таким красивым? Почему я не смогла отдать тебя, избавиться от тебя? Почему не сумела уберечь своего Юнги?»

Зачем Чонгук в свои пятнадцать случайно нашёл этот личный дневник?»

      — Ну что, сбежим в «приват»? — голос Хосока выдернул его из омута горьких детских воспоминаний.       Чонгук покинул вечер в одиночестве, лишь отправив Бэкхёну короткое сообщение: «Жду тебя ночью у себя».       Фарфоровая кожа Бэкхёна идеально контрастировала с чёрным шёлком постели. Ткань нежно ласкала тело, вызывая дрожь, а сильные руки Чонгука, собственнически сжавшие его бёдра, притягивали к себе так властно, что в сердце Бэкхёна вновь расцветала обманчивая надежда. Ему хотелось верить, что между ними есть нечто большее, чем просто секс. Но он знал: это иллюзия. У него нет и никогда не будет прав на Чонгука — не тот статус, не та кровь.        Бэкхён — принц Аравии, и в суровом мире клана Чон ему места не было.       — Только не в меня! Ах, чёрт... Чон Чонгук, ты — чёртов мудак!       — Ты видел себя со стороны, а, малыш Бэкки? Я бы показал, как мой член исчезает в тебе.        Он прижимает его к себе со спины и медленно ведет губами вдоль позвоночника, жадно упиваясь открывшейся картиной.        — Нереально остановиться, когда ты так сжимаешь малыш.        И кончает глубоко в него. Весь мир мог подождать, потому что под ним был Бэкхён — единственный, кому он по-настоящему доверял. Только с ним можно было наслаждаться близостью, ни о чём не беспокоясь. Но идиллию прервала настойчивая вибрация телефона.       Чону пришлось отстраниться, оставляя податливое, разогретое тело.       — Какого чёрта?.. Что значит — с моим самолётом?.. Я не понял. Скоро буду, ждите меня.       Он бросил взгляд на омегу:       — Бэк, похоже, в душ ты пойдёшь один... А впрочем, нет. Идём со мной, малыш.

      Утренний Сеул всегда казался особенным.       Чонгук вёл машину, выставив руку навстречу ветру и улыбаясь новому дню, хотя в голове уже прокручивал варианты наказания для своих людей за самоуправство. До аэропорта оставалось всего пара километров. Юнги, наверное, был слишком занят своим Плюшкой и в упор не слышал уже третий звонок.       Чонгук злился. Его бесило, что планы летят к чертям и он чувствует себя проигравшим, и плевать, что повод был пустяковым. А может, его просто раздражало, что пришлось оставить Бэкхёна в постели одного? Как бы там ни было, виновные поплатятся.       Он въехал в закрытый сектор Инчхона и затормозил у личного самолёта Чонов — лайнера с логотипом Alitalia. Рядом уже стояло несколько машин и пара ребят, отвечавших за этот вылет. Едва завидев Чонгука, каждый из них склонился в глубоком, почтительном поклоне.       — Бен, ко мне! — Чонгук вышел из машины и махнул рукой. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего — оскал был таким многообещающим, что Бен похолодел от ужаса.       — Я могу объяснить, господин Чон, дело в том, что…       — Сукин ты сын! — прорычал Чонгук. — Покажи мне, в каком месте моего списка картин Лисан, которые ты должен был везти этим чёртовым рейсом, значится «омега»? Какого хрена мне звонят и докладывают, что на борту посторонний?       Бен получил увесистый подзатыльник и болезненно сморщился.       — Господин Мин велел забрать, я и забрал.       — Хён? — Чонгук замер. Это становилось интересным. Неужели Плюшка больше не в фаворе? — Он лично приказал тебе забрать его?       — Так точно, сэр.       — И где он сейчас?       — Да там, внутри, — Бен кивнул на самолёт. — Вы же велели ждать, ну мы его и заперли от греха подальше.       — Дебилы... И вам, кретинам, я доверил перевозку Лисан! Выпустите его немедленно, уроды.       Чонгук задрал голову, глядя на открытый люк. На трапе показался тонкий силуэт.       — Синие, мать их, волосы... — выдохнул Чон, не веря своим глазам.