Верни мне мою ненависть

Я не знала, куда мы едем. Задавать вопросы в тот момент не хотелось, потому что я знала, что ответы всё равно не получу. Я просто чувствовала, что должна сейчас остаться с ним… Наверное, мы смотрелись забавно в своих костюмах на мотоцикле, но сейчас меня волновало совсем другое — я не знала, чего ждать. Не уверена, но мне показалось, что ехали мы минут двадцать. Городские пейзажи остались позади, уступая место огромному количеству «зелени». Доминик остановил мотоцикл возле невысокого заборчика, за которым, казалось, были всё те же деревья. — Где мы? — спросила я, перебирая в руках складки своего платья. — Пойдём, я хочу показать тебе одно место. На самом деле, не уверен, что стоило привозить тебя сюда, но уже поздно в любом случае. Эти слова неприятно кольнули что-то внутри меня, но я пошла за парнем следом, стараясь не отставать. На каблуках и в пышном платье это было довольно трудно, но его это совсем не волновало, потому что за всю дорогу он ни разу не обернулся и не спросил, в порядке ли я. Однако вскоре парень всё же остановился и повернулся ко мне, смотря прямо в глаза. — Это место… Даже не знаю, как сказать. Внутри столько мыслей, а собрать из них что-то цельное не получается. — Не переживай, можешь не рассказывать, — я хотела положить свою руку на его плечо, но передумала, когда он резко отвернулся. — Нет, ты не понимаешь. Я не знаю, как мне справиться с этим. Такое чувство, будто меня бросили в ледяное озеро без возможности спастись. Я так долго борюсь с этим, но ничего не получается. — Доминик, что с тобой происходит? Расскажи мне. Я не смогу помочь, если ты не расскажешь. — Ты и так не сможешь помочь. Её уже не вернуть, — пульс участился, когда я услышала эти слова. — Кого не вернуть? — Дороти, мою сестрёнку, — он сел на старую деревянную скамейку, что стояла на небольшом пригорке, с которого можно увидеть небольшое количество фонарей и огоньков города, а я осталась стоять на месте, обхватив себя руками. — Её не стало три месяца назад. Год она боролась с этой заразой, а я весь год смотрел, как она угасает. Сначала она утешала меня, дарила миленькие рисунки, когда я приходил к ней после школы в больницу, мы вместе читали книги и разговаривали обо всём на свете, но потом, через несколько месяцев, когда я в очередной раз пришёл к ней, в палате было пусто. Ей стало хуже, потеряла сознание, не получалось остановить кровь из носа, её трясло, высокая температура под сорок была несколько суток. Тогда её лечащий врач сказал, что она не выживет. Мы узнали о болезни слишком поздно. И я никогда не перестану винить себя в этом. Я был слишком занят собой, чтобы заметить, что с Дороти что-то не так. Наверное, мне казалось, что у неё просто переходный возраст, как это бывает у некоторых девочек в 12 лет, когда они отказываются от еды и придумывают про головные боли, чтобы откосить от зачёта по физкультуре. Только вот всё было совсем не так, мы с Дороти были близки, и я просто не смог вовремя понять, что ей нужна помощь. Через месяц это снова повторилось: она начала кашлять кровью, чаще теряла сознание, кричала во сне от боли. Даже самые сильные обезболивающие надолго не помогали. В тот период я буквально жил в больнице вместе с ней, пока одним утром она не проснулась. Врач сказал, что она умерла во сне, не мучаясь. Хотя я ему не верю. Даже во сне ей было больно. Я не знала, что сказать. Просто стояла, боясь пошевелиться. Ни одно слово не казалось мне подходящим, чтобы произнести его вслух, да и я знала, что слова поддержки Доминику не нужны. Он просто давно хотел поделиться своей болью с кем-то. Я очень медленно и осторожно села рядом с ним и взяла его руку в свою, большим пальцем поглаживая его ладонь. Мне было страшно даже представить, через что он прошёл, поэтому никакие слова о том, что «я понимаю, тебе сейчас больно…» не имели даже права на существование. Я сделала глубокий вдох и решилась спросить: — А твои родители? Как они справились с этим? — Наша мать погибла, когда Дороти было три годика, автокатастрофа. Отца мы вовсе никогда не видели. Мы жили с отчимом. Но после смерти матери он запил, часто срывался на нас, из-за этого все хорошие отношения, которые у нас были, полетели к чертям. Когда Дороти впервые попала в больницу, он даже не приехал, валялся на своём грязном диване в стельку пьяный, а когда я пришёл домой на следующий день, чтобы собрать вещи для сестрёнки, он швырнул в меня стеклянную бутылку. Я даже не увидел её, поэтому мне неплохо досталось. В больнице даже наложили шов. Но это неважно. Сейчас мы вовсе не общаемся. Он постоянно куда-то уезжает, а я в общем-то и не против, лишь бы не видеть его. — Доминик, мне так жаль. Извини, я и понятия не имела, что тебе пришлось пройти через такое. — Брось, ты и не должна была знать. О том, что происходило с Дороти и со мной, знали только Лиам, Тайлер и Кай. Если бы их не было рядом в тот момент, когда… Когда это всё случилось, не знаю, что бы со мной было сейчас. Если честно, я до сих не могу прийти в себя. Первый месяц я вовсе не помню, сидел в своей комнате и не хотел выходить, не ел, просто не мог. На второй месяц, кажется, пришло осознание, потому что Кай не раз успокаивал меня, когда я пытался разбиться об стенку собственной комнаты. Хорошо, что тогда было лето, не нужно было придумывать отмазки, почему меня в очередной раз не было в школе. Через два месяца мне и правда стало легче. Я начал писать ей сообщения, зная, что она никогда их не прочтёт. Это глупо наверное, знаю, но именно эти сообщения помогли мне. Кто бы мог подумать, что советы школьного психолога кто-то когда-нибудь воспримет всерьёз. Но тогда я действительно был в таком отчаянии, что был готов хоть песни петь, стоя голым в ледяной реке, лишь бы чувствовать, что Дороти всё ещё рядом. — Мистер Скотт тоже знал об этом? — прочистив горло, спросила я. — Уже после… Я должен был сдать ему проект по психологии, чтобы получить рекомендательное письмо для университета, но из-за всей этой ситуации думать о каком-то проекте я просто не мог. Мистер Скотт пытался дозвониться до меня, а когда ему это надоело, решил прийти ко мне в гости. Я тогда сидел на таблетках, чтобы не думать ни о чём. Пришлось постараться, чтобы найти липовый рецепт, но мне казалось, что это поможет. Только вот совсем не помогало. Жаль, что я понял это не так давно, когда спустил последние деньги. — Доминик, если у тебя проблемы с деньгами… — парень перебил меня, не дав даже закончить фразу. — Нет, я нашёл работу. Поэтому не мог приходить на репетиции в последнее время. До этого получалось отпрашиваться, но боссу это не нравилось, так что пришлось учить свои реплики по ночам. Он слабо улыбнулся, а затем уткнулся лицом в ладони. Ему было тяжело. Хотя когда мы только познакомились, в тот самый день, когда мы заговорили впервые, я бы ни за что не подумала, что с ним что-то не так. Он выглядел абсолютно обычным, самоуверенным, веселым, открытым и наглым подростком. Я бы ни за что не подумала, что всё это время он переживал такое… Небо постепенно окрашивалось в розовые оттенки, принося с собой прохладу. Я даже не заметила, как покрылась мурашками от холода, пока ветер не забрался под каждую клеточку моего тела. — Ты замёрзла. Поехали, отвезу тебя домой, — сказал Доминик, протягивая мне руку. — Да, хорошо. Думаю, я хотела сказать больше. Намного больше. Но по его уставшим глаза я поняла, что ничего из моих слов ему не нужно, поэтому просто послушно последовала за ним. Телефон завибрировал, а на экране высветилась родная фотография. — Привет, пап, — с улыбкой ответила я, в надежде услышать что-то вроде: «Как прошла сказка? Мы с мамой дома, возвращайся скорее, закажем пиццу, устроим вечер кино», но услышала я совсем другое… — Привет, милая. Извини, что опять так получается, но нам с мамой нужно задержаться ещё на ночку. Обещаю, завтра мы приедем. — Слишком большой заказ, да? — с грустной ухмылкой спросила я. — Люблю тебя, будь сильной. Всю дорогу я думала о своём. О том, что не хочу опять оставаться одной, а Хейзел и Томаса беспокоить в очередной раз мне не позволяет совесть. Да и тем более Томасу нужно готовиться к экзаменам, это его последний год в школе, а у Хейзел есть младший брат, которому она нужна как никто другой, ведь их мама постоянно в разъездах. Я думала о том, что было бы так здорово сбежать. Просто уехать куда-нибудь, бросив всё. Я даже на секунду подумала, что могла бы предложить это Доминику, и мы вместе уехали бы на его мотоцикле, но вовремя одумалась. Как бы сильно мне не хотелось сбежать, домой мне хочется больше. Пусть там и нет никого, кроме Батона, мне всё равно хорошо там. Или же я просто пытаюсь убедить себя в этом… — Мы на месте, — сказал Доминик, снимая с меня шлем. — Спасибо. Кстати, — я замялась, понимая, что скорее всего получу отказ и насмешки. — Если хочешь, можешь остаться сегодня у меня. Родители уехали, так что… Ты, наверное, голоден. Можем заказать пиццу или я приготовлю что-нибудь. Комнаты свободные есть, поэтому… — Ты так легко приглашаешь почти незнакомого парня провести с тобой ночь в пустом доме. А что, если я соглашусь? — неожиданно для меня ответил он, легко склоняя голову набок. — Я буду очень рада! Ой. В смысле, мне сейчас не хочется оставаться одной, да и тебе, я думаю, тоже, — я смутилась, когда поняла, что воскликнула слишком громко. — Настолько рада? — парень усмехнулся и сложил руки на груди. — Не знаю, гном, мы ведь знакомы совсем недавно, вдруг ты начнёшь приставать… — Идиот. Ну и как хочешь! Я развернулась и быстрыми шагами направилась к двери, но за спиной опять раздался голос. — Энн, ты ведь просто пошутила? — я улыбнулась, а затем развернулась к нему. — Нет, не пошутила. Мне не очень хочется оставаться одной, поэтому я буду рада, если ты останешься. Приставать не буду, обещаю. Я подняла руки, доказывая парню искренность и честность своих слов, а затем открыла дверь, приглашая его войти. Батон, услышав, как кто-то шуршит, приполз к нам и начал тереться о ноги, а Доминик в ответ на этот его жест взял кота на руки и принялся гладить его, осматривая всё вокруг, будто был здесь первый раз. — Ты, наверное, хочешь переодеться? — У меня ничего с собой нет, так что ерунда, похожу так. — Я дам тебе папины вещи. Не ходить ведь весь вечер в костюме. Почти бегом я поднялась на второй этаж и зашла в комнату родителей. Буквально пару минут назад я так хотела, чтобы он остался, а сейчас мои щёки горели. Мы совсем одни, вдвоём, так близко друг к другу… Я подошла к зеркалу и, поправив свои волосы, вернулась к парню. — Извини, что так долго, вот. Если нужно, ванная свободна, я скоро спущусь, тоже хочу переодеться, — я выпалила эти слова на одном дыхании и так же быстро поднялась к себе в комнату. Сейчас все мои вещи казались такими смешными и детскими: на одной футболке странные утята, на другой — бабочки и цветочки, на третьей — какие-то черепа. А ведь раньше меня совсем не волновало чужое мнение… Я взяла свободную чисто белую футболку, надела шорты, убрала завитые волосы в хвост и, сделав глубокий вдох, вышла из своего «укрытия». — Что ты хочешь? — задала вопрос, открывая холодильник. — Могу предложить салат с тунцом, тосты с сыром и яичницу. Ну или всё-таки закажем пиццу. — Растолстеешь, гном, — я ударила парня кулаком в плечо и обиженно отвернулась обратно к холодильнику. — Ну тогда будешь есть салат. Правда, он уже давненько стоит, так что за твоё здоровье я не ручаюсь… Если что, ты сам виноват. Я смотрела, как Доминик почти жадно опустошает тарелки, и мне так хотелось в этот момент взять его за руку. Он действительно сильно похудел. Может, я и не рассматривала его фигуру раньше, когда мы не общались, но по впавшим щекам и нездоровому оттенку кожи любому станет понятно, что что-то не так. Только вот почему я начала замечать это только сейчас, ведь пусть даже не много, но мы общались. — Энн, а ты чего не ешь? — Я не голодна, не переживай, — на самом деле мой желудок ещё пару часов назад начал напоминать о себе, но даже несмотря на это сейчас в меня вряд ли бы влез хоть маленький кусочек. Слишком много много мыслей в голове, которые давят и давят. Мне даже кажется, что голова скоро взорвётся, если это не прекратится. — Даже шоколад не хочешь? — Нет, если честно, спасибо, — Доминик удивленно поднял бровь, — что? Я правда не голодна. — Что тебя тревожит, гном? Я открыл тебе душу, так что если ты хочешь с кем-то поделиться, дерзай, я выслушаю. — Нет, извини, меня ничего не беспокоит. Хочешь, посмотрим фильм? — На самом деле я очень хочу спать, так что… За окном лишь мелькали фонари. Ни одной живой души, даже ветер стих. Тишина казалась неуместной, неправильной. Даже стрелки часов шли так тихо, будто их и не было. Мне и самой не хотелось смотреть какие-то глупые фильмы, поэтому я проводила Доминика до его комнаты, а потом, не помня как, забралась в свою постель. Батон лежал ряжом и тихо мурчал, тыкаясь носом об мою ладонь. Не знаю, что меня тревожило, но чувствовала я себя словно привязанной к рельсам, без возможности освободиться, в то время как ко мне приближался громкий, огромный поезд. Я ворочалась, не находя себе места, и даже не понимала, сплю я или нет. В комнате было так душно, что я открыла нараспашку окно и скинула на пол одеяло, но даже это не помогло. Я словно задыхалась, не могла вдохнуть полной грудью. Меня бросало в дрожь. Трясло. От чувства, что что-то не так. И я ничего не могла с этим сделать. Не могла успокоиться. — Чёрт, — прошептала я, поднимаясь с кровати и проводя рукой по волосам. 2 часа ночи. Слушая мерзкую тишину, я вышла из своей комнаты и осторожно открыла дверь в комнату Доминика, стараясь не разбудить. Хотя, наверное, в этом не было смысла, потому что я хотела, чтобы сейчас он побыл рядом. — Доминик… — тишина, — Доминик. — Гном? Ты чего не спишь? — он ответил сонным хриплым голосом, поднимая голову с подушки. — Можно я побуду с тобой немного? Мне… Я не могу уснуть. Почему-то дурно себя чувствую. — Иди сюда, — Доминик подвинулся на край кровати и приподнял одеяло, приглашая меня к себе, и я, покрывшись румянцем, легла рядом, стараясь не касаться его, — Уверена, что тебя ничего не тревожит? — Не знаю, что со мной такое. На самом деле я не люблю оставаться одна. Наверное, это прозвучит очень глупо, но когда я остаюсь одна, мне кажется, что никто уже больше не вернётся. Может, это осталось у меня с детства. Я тогда часто болела, поэтому в поездки на море и прочие «путешествия» меня не брали, я оставалась с бабушкой. И однажды, когда родители в очередной раз куда-то уехали, меня отвезли к ней, сказали, что вернутся через два дня. Сначала всё было нормально, но на третий день, когда родители должны были вернуться, я начала беспокоиться. Они не выходили на связь, ещё и по радио передавали шторм. Я так боялась. Они вернулись ночью четвёртого дня, когда я в слезах лежала в кровати, а бабуля пыталась меня успокоить, хотя по ней тоже было прекрасно видно, что она переживает. Оказалось, что в дороге они действительно чуть не попали в шторм, пришлось на два дня задержаться в какой-то деревне, в подвале местной церквушки, связи не было, они никак не могли с нами связаться. Наверное, это оставило свой отпечаток. — Не бойся, Энн, сейчас ты не одна. — Я рада, что ты остался. Спасибо тебе, — Доминик нащупал под одеялом мою руку и сжал её, поглаживая ладонь большим пальцем. А затем его лицо оказалось так близко к моему, что я на мгновение даже успела испугаться. Он подался вперед и коснулся моих губ, второй рукой убирая волосы за ухо. — Никогда ничего не бойся.