Облака из сахарной ваты

Руфина Ромберг, бойкая девушка с глазами цвета жареных каштанов и пухлыми белыми щёчками, словно легонько припудренными корицей, шумно выложила из сумки книги на стойку библиотеки и дружелюбно взглянула на хмурую пожилую женщину, которая посмотрела на корешки книг с неизменным недовольством. Всё в этой библиотеке оставалось постоянным — и умные цитаты, наклеенные на заднюю стену, и унылые праздники, и жуткие цветастые платья госпожи Ланзо, главной библиотекарши. И постоянство это стояло у Руфины в горле рыбьей костью. Она нетерпеливо переминалась у стойки, надеясь сбежать из этого пыльного скучного места как можно скорее, но госпожа Ланзо расторопностью не отличалась. Сколько Руфина причисляла себя к постоянным читателям единственной в их городке библиотеки, столько лет Коринна Ланзо принимала и выдавала ей книги за пыльной стойкой, не двигаясь по лестнице карьеры ни вверх, ни вниз. В их городке, где населения было меньше, чем студентов на курсе любого столичного университета, госпожу Ланзо считали образцовой женой и просто милой обаятельной женщиной. На деле же эта желчная блондинка за пятьдесят отличалась на редкость неприятным нравом — Руфина поняла это ещё когда в первый раз, школьницей, пришла в библиотеку и попросила какую-нибудь книжечку о еде. С тех пор Руфина своим вкусам в литературе не изменяла, и госпоже Ланзо, как главному блюстителю нравственности, это совсем не нравилось. — «Жареные зелёные помидоры», — сердито проскрипела библиотекарша, перебирая новенькие тома, — «Шоколад», «Кулинарная книга молодой хозяйки»… Руфь, и не скучно тебе читать всё только о еде? Барышням в твоем возрасте стоит задумываться о вещах более высоких, не думаешь? Руфина фыркнула, презрительно сморщив носик: — Ну а о чем ещё я могу думать, если работаю в булочной? Девушка не любила, когда религиозная госпожа Ланзо называла её на библейский лад и мечтала, чтобы её звали «Руфи». Увы, об этой гламурной версии какого-то допотопного, слишком вычурного имени никто не догадывался. Хуже, думала девушка, жилось только среднему сыну библиотекарши — его звали Баптистом. Баптист, которого мать наделила столь странным именем, уехал из городка, когда Руфине было всего восемь. А младший, Устин — и того раньше. С матерью остался только старший, Христиан — он работал кассиром в местном магазинчике, и Руфи, заглядывая за продуктами, каждый раз удивлялась семейному сходству. Глядя на неизменно неприветливого Христиана — длинноносого блондина в очках, который пробивал чеки с медлительностью несмазанной машины, девушка думала, будто снова видит госпожу Ланзо. Все три брата, если верить их матери, были с ней на одно лицо. Больше поводов для гордости госпожа Ланзо не находила. Даже любимец Христиан не приносил ей радости, отчего библиотекарша, встречая на работе подруг, с куда большим удовольствием рассказывала им о достижениях среднего и младшего. Куда чаще она говорила о Баптисте — он единственный держал с матерью связь, но за все эти десять лет в городок ни разу не приехал, хотя от здешней глуши до от столицы исправно ездила электричка, а путь занимал всего полчаса. Руфина понимала, отчего Баптист и Устин столь решительно вычеркнули мать из своей жизни, и помалкивала — до участия в подобных разговорах о неблагодарных детях она не доросла, но в слушатели годилась. Госпожа Ланзо частенько с ней болтала. Вот и сейчас, заполняя билет, заметила немного насмешливо: — Я слышала, ты тоже уезжаешь покорять столицу? — А кто вам сказал? — не очень-то вежливо заметила Руфи в ответ. Чего она никак не могла принять, так это вездесущности внезнающих кумушек, которые собирали городские новости с таким рвением, словно не могли найти себе другого занятия. Руфину совершенно не интересовали подобные новости — наоборот, она спасалась от них, как закрывают дверь в комнату, где с утра до ночи включен телевизор. Всю жизнь мечтавшая жить в столице, Руфи изо всех сил старалась держаться особняком, но нет-нет, да и пересказывала подружкам городские сплетни — сказывалось вредное влияние взрослых. Зато, в отличие от пятидесятилетних кумушек, новости выбирала хотя бы интересные. Госпожа Ланзо так не умела — в придачу к своему противному характеру, человеком она была до невыносимого скучным. — Учительница в твоей школе сказала, — процедила госпожа Ланзо сквозь редкие зубы. — Мы с ней подруги. Кстати, а чего тебе тут не сидится? В твоей булочной же хорошо платят, — прибавила она, приподняв выщипанные в ниточку брови, и пристально оглядела тусклыми синими глазами чуть пухлые бедра Руфины. С телосложением девушке не повезло — все накопления уходили в бёдра, а шея, грудь и даже талия оставались до позорного худыми. Когда она стояла за прилавком булочной, посетители презрительно оглядывали её тонкие руки и плоскую грудь и решали, что с этой можно не церемониться. Только господин Ланзо всегда вёл себя галантно — брал маленький кофе, булочку с корицей и, не отходя от прилавка, начинал жаловаться Руфине на жену. Он мог бы изливать душу другим продавщицам, но Руфи куда больше нравилась ему своим круглым приветливым личиком и неизменно дружелюбными манерами. Остальные продавщицы смотрели на мир злобно и раздраженно — не удивительно, раз угощаться булочками с прилавка им не разрешалось. Руфине господин Ланзо, такой же скучный и унылый, как его жена, был нисколько не симпатичен, но Коринна находила поводы ревновать и всякий раз встречала постоянную читательницу злым взглядом. Другим же — особенно ее пятидесятилетним подругам — предназначалась медовая улыбка. А улыбка некрасивому лицу библиотекарши не шла ни капельки. — Поэтому и уезжаю, что «хорошо платят», — грубо передразнила её Руфи и поторопила, — у меня в полдень электричка. — Передай привет моим сыновьям, — откладывая книги в сторону, вдруг произнесла Коринна неожиданно мягко. — Особенно Баптисту, он как раз в кондитерской работает. — А в какой? — равнодушно уточнила Руфи и оглянулась на часы под потолком. До электрички оставалось полчаса. Немного, особенно с бедрами, которые чуть-чуть, но уже касались друг друга, грозя протереть ткань новеньких ярко-розовых джинсов. — «Сладкие облака», — госпожа Ланзо кривилась всякий раз, когда речь шла о еде. — Где-то на юге, я не помню улицу. — Ладно, — Руфи твердо решила тут же забыть об этом важном поручении, но название кондитерской запомнила. — До свидания. Госпожа Ланзо ей не ответила. Не очень-то и хотелось услышать пожелание доброго пути от такого человека. Руфи с облегчением вздохнула и вышла на ярко-серую весеннюю улицу. Рюкзак оттягивал плечи приятной тяжестью. Девушка не удержалась от шаловливого желания показать язык наскучившим унылым домам, и, встряхнув длинными волосами, поспешила к зданию вокзала, что виднелся в другом конце улицы. Вернее, это была даже не улица, а грязная глиняная тропинка — о благоустройстве руководство дыры не задумывалось. Десять лет назад, когда сыновья библиотекарши сбежали в столицу, все вокруг было точно таким же. И весной на клумбах возле домов так же буйно цвели разноцветные крокусы — белые, оранжевые и густо-фиолетовые. Ярко-белые цветочки с желтыми тычинками, что взошли среди бурой прошлогодней травы, напоминали праздничные банты, завязанные на голове некрасивой девочки. Руфи покидала городок без жалости — она ничего не теряла. В столице, думала она, человеком больше, человеком меньше — никто не заметит. А кафе и кондитерских там столько, что официантов наверняка не хватает. Ещё задолго до отъезда девушка составила список всех столичных кондитерских — ей непременно хотелось связать работу со сладостями — и каждый раз, вспоминая бесконечную череду адресов, вздрагивала от предвкушения. В городке никак не могли принять, что в нынешнее время официантам и поварам платили больше, чем служащим в какой-нибудь солидной структуре. Они все жили по правилам прежних времен, когда деньги делали из бумаги. Руфи же больше всего на свете любила деньги — неважно какие — и шоколадки. Работой мечты представлялась ей должность продавщицы в магазине шоколада. Руфина отлично помнила, как стояла у витрины, обнаружив этот магазин во время прогулки по центру города, и разглядывала разноцветные обертки, как ей тогда казалось, сотен видов шоколада. Увы, тогда она была слишком худенькой, чтобы купить хоть одну маленькую плитку, отчего воспоминание о первой поездке в столицу отзывалось в памяти сладкой шоколадной горечью. Руфи облизнула губы и зашагала быстрее, впечатывая белые подошвы красных кед в густую коричневую грязь. На беспощадно-ярком весеннем свете здание вокзала казалось ещё более обветшалым и обшарпанным, чем когда Руфи первый раз в своей жизни, двенадцатилетней девочкой, садилась здесь на поезд, чтобы отправиться в столицу. Она помнила все ощущения от той знаменательной поездки так ярко, словно только вчера рано утром ушла из дома с пустым рюкзаком, который надсадно хлопал по спине, пока она бежала к вокзалу. Пришлось сделать крюк, чтобы никто из скучающих кумушек, любивших следить за соседями, не заметил, как тоненькая девочка с двумя длинными косами, не дойдя до школы, свернула к вокзалу. В тот день Руфине пришлось прогулять уроки — и она нисколько не жалела об этом. Шесть лет назад Руфи тоже выбралась в столицу весной — и Руфина восемнадцатилетняя, прислонившись к нагретому холодным солнцем столбу, с улыбкой вспомнила, как волновалась, ожидая поезда, как боялась и молилась, чтобы электричка пришла вовремя. Помнится, тем утром её совсем не беспокоило то, что кто-то из знакомых взрослых мог её увидеть — сказать честно, Руфину это никогда не беспокоило. И в двенадцать, и восемнадцать она была человеком на редкость самоуверенным. За эту напористость и острый язычок девушку не любили, отчего с любопытством отслеживали каждую её поездку в столицу. Да, киснуть в провинции, имея такой характер, было бы смерти подобно. А стать первой в деревне, как говорил один древний полководец из школьного учебника, Руфи не хотела совершенно. Сейчас она не волновалась так, как в двенадцать лет — наоборот, с безмятежным спокойствием в сощуренных карих глазах глядела на уходящие в золотистую даль блестящие на солнце пути и не сдерживала мечтательной улыбки. Несколько раз она уже приезжала в столицу, пренебрегая учёбой — всё равно весной желание учиться пропадало, а скучать целый день в душных кабинетах вольнолюбивая Руфина не видела смысла. В такие ленивые дни она садилась на поезд и гуляла целыми днями по центру города, пока не отваливались ноги, и возвращалась домой довольной и уставшей. Руфину воспитывала сестра её матери, и эта рыхлая спокойная женщина легко верила лжи запыхавшейся после прогулки племянницы, которая с ясными глазами говорила, будто ходила в школу. А на самом деле Руфина, приезжая в город вместе с некоторыми односельчанами, выходила в центре. Сначала, робея, гуляла по центральному парадному проспекту, не решаясь никуда свернуть или зайти, и застенчиво таращилась на роскошные витрины кондитерских. Выставленные в витринах пластмассовые торты восхищали её больше, чем шипящие на улицах машины и роскошные одежды корпулентных женщин. В следующий раз, чуть осмелев, Руфина стала заходить в магазины и завороженно разглядывать полки — и ужасно стеснялась, признаваясь, что ничего не купит. Потом-то она набралась смелости ходить в кино и обедать в фастфудницах — после каждого такого культурного визита с изрядно похудевших от трат бедер падали джинсы. Юбок Руфина не признавала, но, ненавидя атрибуты женственности, всей душой любила розовый цвет. Она даже пирожные и пончики предпочитала с розовым кремом и жалела, когда в магазинах не оказывалось полюбившихся ей розовых шоколадок с клубникой. На перрон она возвращалась с забитым шоколадками рюкзаком — не в силах сдержаться перед столичным великолепием, Руфи жадно хватала конфеты, карамельные батончики, глазированные фрукты и пирожные — всё, если видела в составе какао-бобы. Сладкого хватало ненадолго — огромным усилием воли Руфине удавалось растянуть запасы хотя бы на два дня. Половину она могла умять ещё в поезде. Но потом ничуть не жалела — стоили сладости недорого, и все проглоченные калории быстро возвращались на бёдра. Это на родине девушка долго думала, прежде чем купить шоколадку на кассе — и, с сомнением оглядев себя со всех сторон, уходила из магазина ни с чем. В столице за плитку брали каких-то тридцать граммов — а в провинции могли содрать все сто. Поэтому Руфина так стремилась в столицу. Шоколада она не ела жуть как давно — а от недостатка сахара делалась вялой и кислой. Но сейчас в глубине рюкзака, в сетчатом кармашке, ждали своего часа три чудом уцелевших квадратика от плитки, что Руфина купила во время последней поездки в город. Молочный шоколад с кокосовой начинкой… Вспоминая его приторную липкость, Руфи блаженно прикрывала глаза, похожие на две круглые конфеты, и совершенно неприлично закусывала пухлые губки. Но думала не о чем-то постыдном, а о шоколаде. О всём его разнообразии, что ждало её в столице. Ещё школьницей она мечтала, как переедет и там, на свободе, будет есть шоколад без перерыва, одну плитку за другой. Не отламывать бережно по одному квадратику, а откусывать крупные куски. Она была готова питаться им одним. Поклоняться ему. От таких мыслей бёдра Руфины начинали страстно подрагивать. Она всегда возбуждалась, стоило ей глубоко задуматься о любимой сладости, и считала это самим собой разумеющимся. Когда возлюбленный целовал её розовые щеки и красные губы — Руфина была хорошенькой и заводной, отчего всегда находила поклонников — девушка не чувствовала ровно ничего. Ласки парней её не возбуждали. А сейчас от одних мыслей о квадратике шоколада, который мягко тает во рту, Руфине сделалось так хорошо, что она густо покраснела, почувствовав на себе неодобрительный взгляд будущего соседа по купе. Унылый мужчина с желтыми волосами вполне мог оказаться кем-то из её знакомых взрослых, но его имени Руфина не помнила — не понимала, зачем знать всех жителей их городка в лицо и здороваться с ними. Но она одарила скисшего господина беспечной улыбкой и демонстративно закинула в рот кусочек шоколада, что припасла на дорогу. И глухо застонала от удовольствия, ощутив на языке долгожданную теплую липкость. Кислый господин не выдержал этого маленького спектакля и отвернулся, глубоко оскорбленный столичными нравами. В провинции есть на публике было не принято. А в столице человек мог жевать бургер, прохаживаясь по залу музея, и внимания на него обращали не больше, чем на любителя жевать резинку. Руфина со своей любовью к шоколаду надеялась там раствориться. Заходя в вагон, девушка вспомнила о всего лишь двух оставшихся квадратиках плитки, и ненадолго взгрустнула. Но увидев, что деревянные диваны идут подряд, а не расположены напротив друг друга, Руфи радостно устремилась к окну. Рядом с ней точно никто не поместится, а значит, можно будет спокойно насладиться дорогой. Смотреть из окна оказалось особенно не на что, но ездить в поездах Руфина любила. Они напоминали ей детство и захватывающие дух прогулки по центру столичного города. Девушка поставила рюкзак рядом с собой и отломила второй квадратик. Вагон заполнили торопливые угрюмые люди — жители городка спешили на работу в столицу, в конторы и офисы. По унылым лицам провинциалов становилось понятно, что сладкого им очень не хватало. Руфине тоже казалось категорически мало одного оставшегося квадратика — она берегла его на дорогу. Но вагон очень скоро сделался желтым, стоило в окнах показаться сердитому полуденному солнцу, и девушка, беспокоившийся, как бы не растаяла шоколадка, поспешно проглотила последний кусочек. Нагревшийся на солнце чёрный рюкзак был горячим, как грелка. Поезд тронулся, и Руфина, ненадолго прикрыв глаза, откинулась на жёсткую спинку деревянного сиденья. Сидеть было твёрдо и неудобно, и девушка жалела, что ещё не сравнялась в весе с остальными пассажирами. Нынешним людям собственные тела вполне заменяли самые мягкие подушки, так что ни у кого больше не находилось поводов заботиться об обивке. «Но лучше бы позаботились», — сердито вздохнула Руфина и выглянула в окно. Родной, но не любимый город, такой серый и маленький под огромным сверкающим солнцем, стремительно удалялся, чтобы через несколько секунд остаться лишь размытым воспоминанием. Солнце бежало по небу, словно хотело поспеть за поездом и прокатиться зайцем в столицу — теплый луч коснулся лица Руфины. Она сощурилась, жалея, что не выбрала другое место, и неохотно отвернулась, пусть и собиралась сначала разглядывать не пассажиров, а голые коричневые деревья за окном. Пассажиры казались ещё скучнее не успевших озелениться деревьев. Даже со своими скудными познаниями в ботанике Руфи различала деревья, и всегда немного сочувствовала тонким и изящным, облюбованным поэтами и эстетами, особенно когда видела, как они трещат на ветру, а рядом стоят неколебимые гиганты, обхватить которые получалось только хорошей компанией. Но люди в вагоне были все как один толстыми и кислыми. Их накопленного капитала было ровно столько, чтобы человек мог растечься по сидению бесформенной кляксой, но недостаточно, чтобы это ощущение принесло ему удовольствие, а недовольные морщинки у носа перестали бы держать его щёки так высоко, что из-за них, наверняка, не было видно других таких же скучных лиц. В одинаковых тёмных костюмах и платьях, скупых на цвета и узоры, они одновременно подрагивали вместе с электричкой, заставляя Руфину с тоской гадать, как скоро она выйдет отсюда в новую жизнь, где даже люди в костюмах казались невероятно яркими. Девушка, устав от равномерного покачивания одинаковых фигур, широко зевнула и даже не обратила внимания на то, как открылась и щёлкнула, закрываясь, тамбурная дверь. Она уже была готова снова погрузиться в мечты пополам с воспоминаниями о полюбившейся столице, но её слишком отвлекал приближавшийся к ней из конца вагона шум. Он состоял из тяжёлого присвистывающего дыхания, которое было знакомо всем хоть немного состоятельным людям, шаркающих от усталости шагов и шороха, который могли издавать только пакеты с едой. Руфи мечтательно зажмурилась, вспомнив всё вкусное, что успела попробовать в столице, но тут же одёрнула себя, понимая — у того, кто брел между занятых сидений, с собой скорее всего нечто совершенно несъедобное. Другого уезжающим вокзал городка не предлагал. Шаги всё приближались, и девушка с опаской взглянула на пристроенный рядом рюкзак. Едва ли не единственная из всего вагона Руфи могла стать жертвой попутчика, если тот устанет слишком сильно, чтобы идти искать удачу в следующем и решит присесть рядом на место рюкзака. Она с надеждой посмотрела по сторонам, но, как назло, у всех ближайших сидений только самые уголки выглядывали из-под боков и бёдер людей, явно давая понять, что свободного места нет. Шаги остановились у самого сидения Руфины, и спинка тихо заскрипела под чьим-то локтем. — Привет, — мужской голос, хрипловатый, как бывает от постоянных криков, показался ей неожиданно знакомым. — Не будешь против, если я тут упаду рядышком? Руфи повернулась, уже готовая сказать, что не может убрать рюкзак, потому что везёт очень хрупкий подарок, который нельзя ставить на пол, но так и не смогла хотя бы открыть рот. Тяжело отдувающийся парень оказался ненамного её старше, но девушка, замерев, осматривала будущего попутчика с величайшим почтением. Не высокий и не низкий, он обладал удивительной фигурой, сочетавшей почти худые руки, бочкообразный живот, похожий на торт из нескольких плотных мягких коржей, сверху на который уложили две подушечки грудей, и довольно крепкие, пусть и скрытые под подрагивающими ляжками, ноги, вынужденные всё это носить. Длинные каштановые волосы ложились на обтянутые чёрной футболкой плечи, но совсем не закрывали тёмные татуировки, расползающиеся по рукам, словно акварельные кляксы по мокрой бумаге — их Руфи могла бы нарисовать и с закрытыми глазами. Лицо парня с каре-зелёными глазами, глубоко посаженными, да ещё отгородившимися тёмными синяками, сплошь покрывала испарина, отчего лёгкие волосы липли к побагровевшему от напряжения лбу. Но, несмотря на измученность, парень явно привычно постарался изобразить приветливую улыбку. Бедное сердце Руфины так и заходилось от того, как пухлые губы раздвинули аккуратные щёки, а глаза хитро прищурились. Как и многие девушки, она всегда тайно мечтала, чтобы солист любимой группы улыбнулся ей, и теперь не могла скрыть своей радости, как бы ни старалась. Не в силах говорить, Руфи поспешно закивала и даже слишком резко дёрнула на себя рюкзак, освобождая место. — Да, конечно! Надеюсь, мы поместимся? — воскликнула она, спохватившись, и отодвинулась вместе с рюкзаком к самому окну. В ответ божество только что-то согласно прокряхтело и тяжело упало на сидение. Музыкант успел бегло оглядеть попутчицу, но делать какие-то выводы не торопился. Весь его вид говорил — сейчас парня занимают мысли лишь о том, как бы так пристроить живот на усталые колени, чтобы на него сверху получилось взгромоздить ещё и рюкзак с едой, а на пол втиснуть спортивную сумку с вещами. Да сделать это так, чтобы не оставить от соседки одно только пятно на окне, в которое она теперь смотрела с преувеличенным интересом, совсем забыв о бьющем в глаза свете. Однако долго притворяться, будто наконец удобно усевшийся музыкант — не узнать кумира Руфи не могла и ни секунду не сомневалась в том, что это он — ей неизвестен, она не могла и через несколько минут не выдержала: — Извините пожалуйста… Я, конечно, могу ошибаться, но вы очень похожи на солиста моей любимой группы. Или я и правда вижу Пелле Тэгнелла из «Feed the demons»? — Он самый, — ухнул тот и откинул с лица влажные волосы, открывая глаза с так и не смывшейся концертной подводкой на веках. — Еду домой с концертов, чтобы упасть в кровать, как следует наесться и отдохнуть хотя бы несколько дней… Пелле мечтательно прикрыл глаза, рассказывая о своих нехитрых планах. Не было похоже, что он относился к тем звёздам, которые считали фанатов пустым местом, или чересчур закрывались и боялись лишний раз раскрыть рот, чтобы потом оказаться в новостной статье со скандальным заголовком. И Руфине это нравилось. — Второе собираюсь начать уже здесь, — по привычке Пелле подмигнул девушке и чуть встряхнул рюкзак, от чего находящиеся внутри пакеты и свёртки, наверняка с едой, жалобно захрустели. — А ты куда такая… компактная едешь? — Пелле чуть двинулся, задевая скромно сведённые бёдра девушки своими. Но Руфи ничуть не обиделась намеку — она знала о своей бедности и не стеснялась её. И всё же, перед кумиром ей сделалось ужасно неловко. — Вот как, — тихо вздохнула девушка, не веря, что человек рядом реален и осязаем, — а я ваши концерты только по телефону смотрела… Руфи кокетливо вздохнула и осмелилась поднять взгляд, рассматривая пыхтящего Тэгнелла из-под взволнованно дрожащих ресниц. Ресницы у неё были длинные, и в обольстительности взгляда девушка не сомневалась. Но, почувствовав, как Пелле внимательно на неё смотрел, вспомнила о вопросе и смущённо поникла: — У меня всё очень прозаично. Еду в столицу искать работу. Я из городка неподалеку отсюда, там ни работы, ни культурной жизни, — объяснила Руфи, вспомнив серую однообразность родных мест и людей. — Тоска, одним словом. А вы где выступали? — чуть осмелев, спросила она и прикусила дрожащие губы, чтобы они не разъехались в нервную улыбку. Ей совершенно не хотелось показаться любимому исполнителю одной из безликих фанаток, которые и заговорить нормально не могут, и отчаянно продолжала разговор, видя, что Пелле не против поговорить. — Да так, в соседних городах, — тот неопределённо пожал плечами, будто не видел в своей необыкновенной работе ничего интересного. — Небольшой тур, чтобы не забыть, как вести себя на сцене, а то, знаешь ли, это стало очень сложно. Под восхищённым взглядом Руфины он зажмурился и потянулся, да так, что широкая футболка задралась на животе, на мгновение открывая расчерченный красными растяжками бок, а Руфи даже через слой жира услышала хруст уставшего позвоночника. И показалось это ей очень милым — Пелле прекрасно знал, как очаровывать фанаток одним своим существованием. — Не знаю, как это видно с телефона, но выступать сейчас очень сложно стало. Не каждый решится, — немного горделиво заметил Тэгнелл и чуть выпятил грудь — умиленный взгляд Руфины от него не укрылся. Репутации женского угодника за ним не водилось, но девушки липли к Пелле, как мухи к варенью. И даже некоторые парни — перед очарованием музыканта никто не мог устоять. — А мне всегда казалось, что на ваших концертах очень жарко, — Руфи страстно взглянула на него исподлобья и двусмысленно помахала ладонью возле груди. Но, заметив спрятавшуюся в углах губ Пелле усмешку, вздрогнула и выдавила, скромно сложив руки на коленях: — Я конечно не знаю, как у вас всё устроено, но выступать на сцене с вашими…формами, — Руфи с сомнением оглядела живот музыканта, подрагивавший при каждом толчке поезда, — наверное, нелегко. Но на вашем пении это совершенно незаметно! — боясь показаться бестактной, заметила она в знак одобрения и улыбнулась. Пелле же всегда говорил то, что думал, отчего лишь усмехнулся, снова всматриваясь в пухленькую фигурку девушки, и, фыркнув, заметил: — Но с твоими это было бы проще, поверь. Про горячо ты, кстати, очень верно заметила: почти два часа на сцене под всеми осветителями, да ещё когда поёшь, играешь и пытаешься не стоять столпом, очень здорово прогревают. Я после каждого концерта не могу носить одежду, в которой пришёл, потому что успеваю похудеть! — он рассмеялся, показывая источенные кариесом чёрные зубы, но Руфине это зрелище показалось совсем не отвратительным. Она увлекалась светской хроникой и давно заметила странный обычай столичных знаменитостей не только запускать кариес, но и красить зубы в чёрный цвет, чтобы всем показать, будто они едят сладкое целыми днями. Широко улыбавшиеся с обложек журналов актрисы походили на знатных японок со старинных гравюр. А восходящие звёзды, которые хотели сохранить свои зубы здоровыми, покупали специальный раствор — Руфи видела пузатые бутылочки с этой микстурой красоты в магазине косметики рядом с помадой и карандашами для губ. Пелле, похоже, считал себя всемирно известным, раз отказался лечить кариес, наверняка доставлявший ему ужасные мучения.  — Но мне приятно, что мои мучения на сцене окупаются вниманием таких прелестных фанаток, — Тэгнелл довольно прищурился, и румяные щёки ненадолго закрыли ему глаза. Руфи тоже улыбнулась — смущённо — и поймала себя на желании запомнить каждый взгляд Пелле. Он пристально смотрел на неё — видно, хотел услышать что-нибудь приятное. А Руфи с радостью засыпала его комплиментами: — Вы всё равно чудесно выглядите, и по-моему, ваша внешность очень соответствует музыке. Такая же внушительная. А вот меня с моей фигурой и из-за микрофона не было бы видно, — Руфи вздохнула, всё же обрадовавшись в глубине души доброму слову. Она ясно представляла, какой представала сейчас в глазах Пелле — вся красная от волнения и радости, с маленькой грудью, вздымающейся в остром вырезе розовой футболки — и не простила бы себе, если бы он забыл её, выйдя из вагона. А Тэгнеллу она понравилась — Руфи это чувствовала. Если бы не понравилась, он бы не воскликнул: — А вот ситуацию с фигурой легко можно исправить! Под удивлённым взглядом Руфины Пелле решительно рванул молнию своего огромного рюкзака, да так, что аккуратные шуршащие упаковки с конфетами, булочками и сэндвичами чуть не посыпались на пол. Руфи нервно сглотнула, увидев голубую обёртку шоколадного батончика, а Пелле, не задумываясь, протянул ей маленькую булочку со словами: — У меня, конечно, не обед из ресторана, а просто всё, до чего я дотянулся. Надеюсь, что-нибудь вкусное для себя ты тут найдёшь? Руфи нерешительно повела плечами — на завтрак она съела всего лишь кусочек хлеба с сыром, даже без масла — и подумала, что булочка оказалась бы сейчас очень кстати. Но как человек скромный, брать еду у незнакомца стеснялась. Однако Пелле говорил таким тоном, что отказаться никак было нельзя. — Ой, мне ещё никогда такого приятного предложения не делали… — Руфи, покраснев, осторожно, как хрупкую безделушку, взяла булочку, и любопытно заглянула в рюкзак: — А у вас случайно не найдется шоколадки? А то я свою уже съела… Она стеснялась показать себя обжорой, но с жадностью смотрела не на Пелле, а на многослойный сэндвич в его руке. Он отозвался на удивление мирно: — И шоколадка, и что-нибудь посерьёзнее… — протянул он себе под нос, запустил руку в самую глубину рюкзака и достал несколько разных шоколадных батончиков. Заметив, как заблестели большие карие глаза Руфины при виде шоколадок, прибавил: — Какие любишь? Руфи в растерянности оглядела батончики, которые Пелле терпеливо держал, не сводя с неё глаз. Голубой, фиолетовый, черный, темно-синий… С кокосовой стружкой, нугой, карамелью, вафлями, орехами и воздушным рисом — девушка почувствовала, как между ног всё потяжелело от желания. Сам Пелле Тэгнелл, её кумир, предлагал ей поесть — как она могла упустить такой шанс? Руфи решительно выдохнула и дрожащими пальцами вытянула батончик в чёрной упаковке, чуть коснувшись жёстких ладоней Пелле. — Я шоколад очень люблю. Только бы его и ела. Спасибо. Она не выдержала, и, разорвав привычным жестом обёртку, вонзила зубы в чуть подтаявший шоколад. Тугая нуга, солёные орешки и тягучая липкая карамель — Руфи с трудом сдержалась, чтобы не застонать от удовольствия. Пелле чуть улыбнулся и подвинул к ней булочку: — Лучше возьми ещё что-нибудь несладкое, а то слипнется. Не сочти меня старым — а ты явно помоложе меня — занудой, но лучше действительно поешь нормально, тем более, раз тебе предлагают. Я ничего взамен не попрошу, — он многозначительно поднял тонкие брови, когда Руфи ненадолго оторвалась от батончика, — ну, может только, совсем что-нибудь безобидное. Шучу. Всё бесплатно, я в хорошем настроении. Будешь бургер? Он кивнул на бумажный коричневый пакет, который успел вытащить из рюкзака, пока садился, и добавил искушающим тоном: — Забирал их со стойки, когда подходил поезд, так что должны быть ещё тёплые. После первого кусочка шоколада желудок Руфины немного поутих, но она для приличия решила немного поломаться, вместо того чтобы просто согласиться: — Да, пожалуйста. Я и вправду голодная. И, если что, то соглашусь сделать «что-нибудь безобидное», — расслабившись, она хитро подмигнула Пелле, который оказался не божеством, а обычным человеком. Небожители не едят с таким аппетитом, с каким Пелле приступил к сэндвичу с салатом и ветчиной. Небожители вообще не едят. — Ешь, не стесняйся, главное, чтобы к концу поездки мы тут не застряли, — не прекращая жевать, Пелле, держа в одной руке надкушенный сэндвич, потянулся в пакет и достал небольшую картонную коробочку с эмблемой фастфудницы. — Не беспокойтесь, не застрянем, — Руфи к этому моменту расправилась с батончиком и была не против съесть что-то более серьезное. Открыв теплую коробочку, которая уже пошла масляными пятнами, девушка замерла в восхищении. Оказываясь в заведениях быстрого питания, она всегда брала курицу в панировке и картошку, но почему-то обходила вниманием бургеры. «Если они все такие, как этот, похоже, я много потеряла», — поняла Руфи, вынув из коробочки бургер, едва поместившийся ей в руку. Пышный хлеб с румяной корочкой, щедро пропитанный маслом. Начавший застывать горячий сыр и сочная розовая ветчина, тоже поджаренная. Густой кроваво-красный кетчуп стекал по бокам двух толстых, сочащихся жиром котлет, между которыми выглядывали сиреневые кольца лука и кружочки огурца. Всё это выглядело столь великолепно, что Руфи испугалась, как бы оргазм не накрыл её прямо здесь, на глазах Пелле. Он безмятежно мурлыкал над своим сэндвичем, но про попутчицу не забыл. Галантно вытерев пальцем оставшуюся на губах каплю майонеза, он повернулся к Руфине и поинтересовался: — А как ты собралась зарабатывать в городе? По твоему скромному капиталу, — он снова оглядел далеко не выдающиеся формы девушки, — могу предположить, что проект у тебя очень смелый, потому что надолго его не хватит. Ну или тебе сразу нужно получать достаточно много, чтобы спокойно жить. Или к знакомым едешь, которые помогут? Град вопросов застал Руфину врасплох. Не то что бы ей было неприятно, что кумир интересуется её жизнью, но… Для одного утра приключений оказалось слишком много, и она в нерешительности перевела взгляд с томящегося ожиданием бургера на Пелле. Есть с набитым ртом она не умела и считала это неприличным, отчего созналась застенчиво: — Вообще я хочу устроиться продавщицей в кондитерскую. У меня в городке есть пекарня, я там работала после школы, но там нам не разрешали есть её продукцию. А в столице, я слышала, продавщицы могут есть сладости прямо с прилавка, бесплатно. Да и получают они прилично. А знакомых у меня в городе нет… — Руфи вздохнула, но тут же возразила самой себе бодрым тоном, — да это меня и не смущает. Пробьюсь как-нибудь! — весело заключила она и неумело откусила с края бургера, отчего вся начинка чуть не высыпалась с другой стороны. — На самом деле продавщицы не везде зарабатывают так много, как тебе хотелось бы, — угрюмо пробормотал Пелле, — тебе должно сильно повезти. У тебя есть запасной план? — он возвел глаза к потолку, прикидывая что-то в уме. Руфи не заметила подвоха и доверчиво ответила: — Плана нет, но одна знакомая женщина мне говорила, что её сын работает в «Сладких облаках». Я смотрела, это кафе-мороженое. Там ещё продают всякие тортики, кофе и пирожные. Может, разыщу этого человека и устроюсь к нему, если получится. Как видите, я та самая наивная провинциалка, которая едет покорять столицу, — она смешливо фыркнула и нетерпеливо прожевала кусочек котлеты, жалея, что стесняется открыть рот достаточно широко и откусить больше. У Пелле такой проблемы не возникло. Сэндвич он прикончил в два укуса, деловито отряхнул крошки со своей чёрной футболки с черепами и, уместив на животе упаковку пончиков — Руфи даже вздохнуть не успела — принялся один за другим заталкивать в рот глазированные колечки. А рот у него был очень вместительный, Руфи заметила это ещё по записям с концертов, на которых Пелле чуть ли не целиком затягивал в рот микрофон. — Никогда о таком кафе не слышал, — прошамкал он, жуя третий пончик — всего в упаковке было четыре. Клубничный, черничный, апельсиновый и шоколадный. Руфи ненадолго даже забыла про бургер, наблюдая за этим зрелищем, хотя в первую секунду от остро-нежного сочетания кетчупа, котлеты и сыра у неё помутилось в глазах. Хотя, девушка с восторгом смотрела на всё, что делал Пелле — ему было достаточно просто жить, чтобы доводить её до экстаза. А уж зрелище того, как он ел пончики, неожиданно возбудило Руфину не меньше, чем вкус бургера. — Надо будет поискать, продегустировать, может, буду потом заходить, — Пелле изящно подтолкнул пальцем последний пончик и тяжело сглотнул, будто проглотил его, не жуя. Руфи дёрнулась, с трудом сохраняя самообладание и бургер, готовый развалиться на части. А Пелле как ни в чём не бывало вынул из бездонного рюкзака двухлитровую бутыль апельсиновой шипучки. — Жара сегодня, в горле совсем пересохло, — пояснил он, делая крупный глоток, и примостил бутылку между своим бедром и бедром Руфины, — а про наивную провинциалку ты зря. Скорее, ты авантюристка, которая не боится неизвестного. Мне нравится. Хотя всё равно советую подстраховаться. Могу дать номер того, кто может тебе помочь, если будут проблемы с жильём, — прибавил он, расплываясь в широкой улыбке. Руфи не могла назвать себя везучей, но сейчас ей показалось, будто весь мир сговорился, чтобы превратить день отъезда в праздник. Забыв о недоеденном бургере, она взволнованно слушала, глядя Пелле в рот. Но и когда он замолчал, не сразу смогла опомниться. — Я вам скажу, если устроюсь туда. — застенчиво пробормотала она, чувствуя, как кетчуп вязко стекал по пальцам. — Если, конечно, мы ещё и увидимся… А про авантюристку. Ну, наверное во мне есть такое немножко. А номер дайте пожалуйста, если вам нетрудно. Руфи не хотела думать, почему божество решило снизойти до неё — такой простой и неинтересной, но с волнением наблюдала, как Пелле написал номер телефона на крышке коробки от бургера и отдал замасленную картонку с таким видом, будто протягивал визитную карточку. — Пелле Тэгнелл, солист группы «Feed the demons», — фыркнул он, видя, с каким благоговением Руфи спрятала автограф. — Свободен в любое время, кроме туров. Обращайся! — весело выпалил он и вдруг понизил голос: — А своё имя не скажешь, чтобы я мог этому человеку тебя представить? Да и будет лучше, если у меня тоже будет твой номер. Позвоню в эти «Облака», спрошу, взяли ли тебя. Я если что, приду к ним и заставлю, — он потряс в воздухе пухлым пальцем и рассмеялся. Руфи наконец-то расслабилась и тихо хихикнула в ответ. Что она могла сделать, кроме как выжать все приятные бонусы из этого приключения? Стало быть, надо вести себя как можно естественней, как будто она просто познакомилась в поезде с приятным молодым человеком. — Я Руфина Ромберг, — беспечно представилась она, — но лучше просто Руфи. Номер я сейчас запишу, — она неохотно отложила недоеденный бургер, зарылась в рюкзак, и в поисках блокнота, который никак не хотел находиться, спросила: — А вы где выходите? Девушке очень хотелось, чтобы Пелле вышел вместе с ней на центральном городском вокзале, и, может быть, повёл к себе домой. Но… Пелле лишь протер салфеткой оба подбородка и вздохнул: — Да вот когда остановимся, тогда и выхожу. Руфи чуть не расстроилась. Ей так хотелось побыть с ним ещё немножко! Она понуро опустила головку, и выглядела в этот момент столь печальной, что Пелле вдруг наклонился к ней и спросил: — А ты? Со мной или дальше едешь? А то, может, и проводить тебя сразу куда-нибудь? Желая развеселить девушку, он игриво вскинул брови и облизнул губы, хотя на тех уже ничего не осталось. Но Руфина не заметила этой подкупающей гримаски — она старательно выводила крупные цифры на листочке блокнота. — Нет, мне дальше выходить. Номер мой вот, — Руфи грустно перевела дух и отдала листок, не глядя на Пелле. Тот вложил в её руку ещё один батончик, словно хотел подбодрить. Руфина чуть улыбнулась и спрятала батончик в рюкзак. Ей казалось невежливым сидеть и страдать, когда это время можно было потратить на разговор. Убедив себя, что до остановки ещё есть время, она вернулась к остывшему бургеру. Острый вкус кетчупа и брызнувший сок маринованного огурца взбодрили её, как стакан кока-колы — Руфи едва слышно застонала от удовольствия и воскликнула: — Кстати, а где вы покупали этот бургер? Он очень вкусный! Я когда приезжала в столицу, таких не видела! — А вкусненькое везде нужно поискать, — Пелле оживлялся всякий раз, когда речь шла о еде, — его всегда и везде прячут. Но если в той кондитерской, где будешь ты, как раз вкусненько и ты мне скажешь, где она, я могу показать тебе несколько других мест. Там можно не просто наесться, но и порадовать себя и свои вкусовые рецепторы, — загадочно подмигнул он, но такие тонкие намеки Руфи не понимала и печально пожала плечами: — Да, с вкусняшками всегда так, — от бургера осталось одно пылающее послевкусие во рту и пятна кетчупа на подбородке, которые не мешали Руфине чувствовать себя прекрасной обольстительницей. Промокнув губы салфеткой, что любезно дал ей Пелле, она лукаво заметила: — А ваше предложение мне нравится, я запомню. Пелле лишь угукнул, собирая рюкзак. Руфи всё поняла, когда увидела в окне серые городские силуэты, и спохватилась с истеричностью обычной фанатки: — Мы же ещё увидимся? — Если придёшь на концерт и встанешь в первом ряду, то точно увидимся, — Пелле снова пошутил, пряча листок с номером в карман джинсов, и грузно поднялся. — Но и без этого тоже. Ты никуда не денешься. Познакомиться с тобой было приятно. Давай, — это донеслось уже из прохода. Руфи нерешительно подняла руку и помахала на прощание, надеясь — Пелле, которого чуть не зажали на выходе, видел её. Но двери вагона тут же захлопнулись, и девушка осталась на широкой скамье в одиночестве. О том, что здесь совсем недавно рядом с ней сидел Пелле, напоминали лишь несколько фантиков и шоколадный батончик, чей блестящий фантик заманчиво поблескивал сквозь чёрную сетку кармана. Девушка бережно собрала пустые упаковки и спрятала их в рюкзак — фантики и картонки казались ей дороже, чем официальный мерч «Feed the demons». Она нежно обняла рюкзак и задумчиво взглянула в окно, за которым виднелась серая мешанина столбов, проводов, рельс, изрисованных граффити бетонных стен. Отсюда до центра города оставалось совсем немного, но сегодня Руфи захотела выйти на конечной. Скорее всего, ничего красивого она не могла там увидеть, и всё-таки, с другой стороны, не кончается же город только на центре? В центре кондитерские ищут образованных продавщиц, красивых, как богини — а на окраине должно быть попроще. Красавицей Руфи себя не считала — хорошенькой, самое большее. Значит, самое место было ей где-нибудь подальше от центра. Да, самоуверенности ей не хватало. Сойдя на перрон, Руфи быстро отошла в сторону — боялась, будто её могли задавить. Двигалась она не в пример легче и быстрее, чем степенно вышагивающие вокруг толстяки, но верила, что вскоре это непременно исправится. Когда-нибудь она тоже станет неторопливо переваливаться, тихо колыхаясь вместе со всеми. Боясь нырять в центр толпы, Руфина засеменила следом за ней к зданию вокзала, откуда можно было выбраться уже непосредственно в город. Она могла бы легко всех обогнать и выйти на улицу первой, но не торопилась — хотела подготовить себя, разглядывая перрон, и немного понаслаждаться нетерпеливым ожиданием. Увы, длинная плоская площадка, вымощенная крупной плиткой, едва ли представляла из себя что-то интересное, да ещё и отражала яркое солнце так, что смотреть было больно. Только форма работников вокзала радовала глаз — Руфина пришла в восторг от того, как позвякивали колокольчиками длинные ряды серебряных пуговиц на ярко-красных куртках, которые чуть-чуть развевались на лёгком ветерке. Похоже, такие куртки зимой согревали внушающие почтение объёмы мужчин и женщин, а летом не давали им мучиться весь день от жары. Руфина чуть завистливо вздохнула, провожая взглядом стрелочницу, чья красная фигура неторопливо ходила вдоль путей, а потом остановилась у открытой двери тамбура, чтобы перекинуться парой слов со скучающей проводницей. Та жадно высунула нос, желая подышать разлитым по городу неторопливым спокойствием, совсем не похожим на бешеное дребезжание колёс поезда. В тёплом здании вокзала под высоким потолком светили круглые желтоватые лампы, похожие на завёрнутые в золотистую фольгу дорогие конфеты, какие Руфина видела только в подарочных коробках в столичных кондитерских. Подумав об этом, девушка невольно облизнула губы, ещё хранящие вкус шоколадок, и блаженно зажмурилась. Встреча с Пелле казалась ей знаком судьбы, которая подбадривала девушку и вставала на её сторону. И Руфи не собиралась растратить столь удачно начавшуюся светлую полосу впустую. Она даже ничуть не пугалась, что совершенно не ориентируется в этой местности, казалось, состоявшей из высоких зелёных холмов и плоских высоких домов с множеством окон. Наоборот, счастливо улыбнулась оставшемуся позади вокзалу и храбро пошла по мосту через узкую неглубокую речку. Руфина не имела ни малейшего понятия, куда идти, а спрашивать дорогу боялась — не хотела показаться провинциалкой. А потому решила довериться интуиции. Южная окраина встретила Руфину тихими улочками, что расходились извилистым кружевом прочь от вокзала. Был рабочий день, так что широкие тротуары казались пустынными, как и дороги с редкими машинами и общественным транспортом, блестящим недавно покрашенными яркими боками. Как будто сам город готовился встречать гостью и теперь приветливо подмигивал поблёскивающими окнами, уходящими как будто в самое небо. Дома здесь оказались не в пример выше приземистых строений в родном городке, но это не беспокоило задиравшую голову Руфину — она знала, что везде есть большие лифты, которые могут поднимать сразу нескольких жителей и не застревать от перегрузки. Руфи и сама тайно мечтала снять квартирку где-нибудь повыше, чтобы, если и здесь найдутся местные шумные выпивающие, ночью слушать не их у подъезда, а собственные мысли, а утром с высоты смотреть на сумеречные сонные улочки. В неколебимо-романтичном настроении она шла вперёд, не чувствуя усталости. В глубине души Руфи понимала — вряд ли всё сразу сложится так хорошо, как она намечтала, но внутренний оптимист хотел сделать всё, чтобы совсем скоро просыпаться в своей уютной мечте. Девушке хотелось останавливаться у каждой витрины, радостно блестящей солнцем на умытом стекле, но Руфи позволяла себе лишь крутить головой и рассматривать пёстрый товар на ходу. Понимала, что иначе начнёт искать кондитерскую, куда её возьмут, только после того, как исследует все интересные заведения. Но, как назло, встречались Руфине магазинчики, совсем не связанные с едой — строительные, хозяйственные, ювелирные и даже один спортивный, что находился около самого вокзала. Только в одной витрине показалось всевозможное кондитерское оборудование, от взгляда на которое руки девушки так и зачесались. Она даже запомнила номер дома и улицу, чтобы, если в ближайшее время не найдёт себе места в кондитерской, попытать удачи здесь. Но в это Руфи не верила. Гораздо больше её привлекал вариант, где она приходила сюда в качестве любимого покупателя, которому радовались знакомые продавцы. Боясь заблудиться в запутанных дворах и тенистых улочках, она шла по солнечной стороне широкой длинной улицы, которая начиналась у вокзала и тянулась куда-то так далеко вперед, что глаз не хватало рассмотреть. Не решаясь сворачивать, Руфи неторопливо, как и все встречавшиеся ей люди, вышагивала по теплому асфальту и надеялась, что интуиция приведёт её куда-нибудь. Но полагаться на одну интуицию Руфине вскоре показалось ненадёжным, и она попробовала следовать за теми прохожими, по чьим лицам сразу становилось видно — они направляются не на работу, а заняты мыслями о том, как сейчас придут в свою любимую кафешку, займут привычное место и будут наслаждаться прекрасным вкусом. Руфина очень хорошо знала такие лица и надеялась, что именно они и выведут её в итоге к кондитерской. Следуя за молодым человеком в светло-голубом костюме, девушка прошла к длинному-длинному дому, чем-то похожему на корабль со множеством иллюминаторов. Весь первый этаж занимали рестораны, но ни в один Руфине не захотелось. Такие заведения казались ей слишком роскошными, да и блондину в голубом — тоже. Он прошёл дальше, мимо огромных, от пола до потолка окон, в которых Руфи мимолетом заметила розовые стены и коричневые диванчики. Обстановка заставляла подумать о чём-то вкусненьком и наверное сахарном. Это действительно оказалась кондитерская. «Сладкие облака» — гласила вывеска, под которой бесшумно открылась дверь, впуская внутрь парня в голубом и выпуская на улицу тёплый, но не жаркий воздух, на котором видневшиеся за витриной тортики казались приятно охлаждёнными, а их кусочки держали до приятного строгую треугольную форму и не расплывались из-за растаявшего крема. — До чего же тесен мир… — вслух подивилась девушка, припомнив слова госпожи Ланзо и скользнула внутрь вслед за светловолосым господином, заботливо придержавшим ей дверь. Удивительным показалось ей, что «Сладкие облака» не казались местом, которым управлял провинциал со своими представлениями о том, как должны выглядеть рестораны и кондитерские. Руфина в родном городке вдоволь насмотрелась на небрежность, которая всюду сопровождала заведения с едой, и от которой на глаза так и наворачивались слёзы. Создавалось ощущение, будто городишко пытался откреститься от обычаев больших городов и специально так наплевательски относился к редким закусочным, демонстрируя своё неподчинение, что выглядело совершенно жалко и смешно. Но эта кондитерская поражала опрятностью и сдержанностью, присущей всем заведениям, где Руфине приходилось бывать — поэтому девушка не стала мяться на пороге, а пошла к кассе. От неё как раз только отошёл мужчина средних лет, который держал поднос с двумя белыми тарелочками и аккуратной кофейной чашкой, украшенной тонким голубым узором. Он с нескрываемым интересом оглядел девушку, и вежливо-пристальный взгляд выдал постоянного клиента, который всех завсегдатаев знал в лицо и всегда отмечал каждого новенького. Но вместо вопросов, которых Руфи боялась, внушительный — в обхвате его живот был как несколько Руфин — господин приветливо улыбнулся и взгромоздился на диванчик, упираясь животом в стол. Молодой человек сел за столик у окна и принялся со скучающим видом просматривать меню — похоже, ждал кого-то. Продавщица в розовой форме что-то переставляла на витрине. Больше в кондитерской никого не было, и стоять посреди зала Руфине сделалось стыдно. Не дойдя до витрины нескольких шагов, Руфи подняла глаза и обмерла поражённо. Кассирша — молодая миловидная женщина — прислонившись к витрине, держала в руке пышный кекс и безмятежно откусывала от него, изредка убирая пальцами пристававшие к курносому носу капельки крема цвета топленого молока. Вид у кассирши был такой спокойный, будто она сидела не за кассой, а за столиком, как рядовой посетитель. Руфина никогда не видела, чтобы продавец на своём рабочем месте вот так, не стесняясь даже клиентов, перекусывал, тем более чем-то столь великолепным, только что снятым с витрины. Или она раньше, когда была в столице, не обращала внимания? — Здравствуйте, — наконец решилась Руфи заговорить и вплотную подошла к кассе. Светлые глаза продавщицы, обведённые тёмно-голубой подводкой, быстро оббежали скудную фигурку девушки, но никакого осуждения в них не отразилось, хотя лицо Урсулы, как гласил бейджик, сама природа слепила для надменных и гордых гримас. — Доброе утро, — звук немного хрипловатого, но всё равно очень приятного голоса немного расслабил Руфину. — Вы уже что-нибудь выбрали или вам подсказать? Вы же здесь впервые? — доброжелательно предложила женщина и отставила надкушенный кекс на отдельную тарелочку. — Было бы очень мило с вашей стороны, — собравшись с духом, выдохнула Руфи и дружелюбно взглянула на продавщицу. На самом деле она не собиралась ничего покупать, только посмотреть, но столичные нравы сбили её с толку. Да и отказаться теперь казалось неловко. Урсула сразу же показалась Руфине мастером продаж, и девушка с уважением ещё раз оглядела пышные формы, на которых натягивалась даже свободная униформа, делавшая женщину похожей на взбитый и закрученный в розочку вишнёвый крем. Руфи вполуха слушала краткий рассказ о содержимом витрины, а сама оглядывала помещение. За спиной Урсулы, рядом с кофемашиной, стоял автомат, выдававший взбитые сливки и шоколад, а по обе стороны от кассы тянулись витрины с тортами и мороженым. На кассе же стояло фарфоровое блюдечко для сладостей, которые продавцам оставляли на чаевые — и всё. Руфина помнила, что у них в городе, если где-то нуждались в работниках, то рядом с кассой всегда можно было найти как минимум бумажку в файлике, на которой просили откликнуться желающих. Но, оглядевшись, девушка с отчаянием поняла, что здесь такой нет. Как же сюда устроиться? Она поджала губы, вцепившись в стойку побелевшими пальцами, и вздохнула. — …Ну и здесь вы можете видеть чизкейк. Рекомендую с ним не торопиться, потому что всё вкусное имеет свойство быстро заканчиваться, — наконец завершила рассказ Урсула. — Можно мне его? — тихо попросила Руфина, ведь всё остальное она прослушала, а ничего не купить ей казалось неприличным. — Конечно, — Урсула сняла с витрины тарелочку с белым гладким треугольничком торта и неспешно вернулась к кассе, — с вас восемьдесят граммов, приложите животик. Услышав цену, Руфи вздрогнула, а когда и без того не слишком выпуклый живот в секунду полегчал на столько, что не заметить потерю стало нельзя, поняла — на ценник-то она не смотрела. Но вместо требований всё вернуть девушка улыбнулась и, забрав тарелочку, отошла за ближайший столик. Понемногу, как и советовала Урсула, Руфина отломила ложечкой кусочек рассыпчатого коржа с высоким слоем сырного крема и отправила в рот, стараясь распробовать чизкейк так, чтобы восемьдесят граммов, потраченных так неразумно, себя окупили. Переваливая во рту тугой, чуть кислый крем, Руфи всё поглядывала на женщину за кассой. Урсула, снова предоставленная себе, поправила и без того зализанную в сторону чёрную чёлку и вернулась к недоеденному кексу. Аккуратные пухлые губы тихо, с наслаждением причмокивали, от чего и сама Руфина не замечала, как всё с большим удовольствием жевала свой торт. Она когда-то слышала, что умение красиво есть приносит радость не только едоку, но и наблюдателям, но впервые смогла в этом убедиться. У выхода раздались тяжёлые шаги — дверь закрылась, оставив Урсулу и Руфину наедине. Господин постарше ушёл, оставив после себя пустые тарелочки, а молодой, наверное, покинул кондитерскую ещё раньше, так ничего и не заказав. От Руфи не укрылось, с какой неприязнью Урсула посмотрела на оставленную посуду. Но прежде, чем пышная кассирша выбралась из-за кассы, более юркая Руфина подскочила к столу, составила всё на поднос и с рвением отличника в начальной школе, пытающегося отличиться перед учителем, почти подбежала к кассе и поставила поднос перед Урсулой. — Спасибо, — несколько растерянно пробормотала она и забрала посуду, — но это, по идее, моя работа. Вы здесь клиент, и не обязаны ничего делать… — Я знаю, — кивнула Руфи, и, сбиваясь от волнения, проговорила, — но я хотела бы быть здесь не покупателем. Я согласна на любую работу, — взмолилась она и понадеялась, что Урсула так добра не только из-за рабочего этикета. — Это ты должна к нашему управляющему идти, а его сейчас нет, — поняв, в чём дело, Урсула тут же успокоилась, но тон её оставался всё таким же приятным. — Он обещал вернуться через час, так что можешь, — женщина легко перешла на «ты», будто они уже работали вместе, и сердце Руфины только из-за этого затрепетало, полное надежды, — посидеть в зале, сейчас всё равно почти никого не будет. — Спасибо, — поблагодарила девушка, но садиться не спешила. — А у меня много шансов? Я много училась кондитерскому делу. Сама. И целый год работала в булочной. Но готова пройти любой экзамен! — с жаром заявила Руфи, навалившись на стойку кассы. Но та, явно испытывавшая гораздо большее давление, не издала ни звука. Урсула улыбнулась и, вернувшись к своему кексу, доверительно поведала: — Я почти уверена, что тебя возьмут. Я давно прошу найти мне кого-нибудь в помощь, а то в обеденные перерывы, по вечерам и особенно в выходные едва справляюсь.Так что я тоже могу замолвить слово. Руфина облегчённо выдохнула — слова Урсулы окончательно обнадёжили её. Тем более, оставалось подождать всего какой-то час. А потом… Потом всё должно было стать хорошо.