Облака из сахарной ваты

Юстина Кэйсер была странным ребёнком. Брунхильд Декстер, которую друзья называли уменьшительно Брун, поняла это сразу же, как познакомилась с новым классом. Отсидев два года в восьмом классе — не только из-за дурных оценок, но и ужасных отношений с коллективом — в школу на соседней улице Брунхильд перешла семнадцатилетней барышней, смотревшейся очень привлекательно на фоне одноклассниц с их усердными, но безуспешными попытками нравиться. Только Юстина Кэйсер, единственная из всего класса, полного весёлых ребят и кокетливых девочек, не пыталась понравиться никому. И новенькой тоже. Когда Брунхильд пришла в класс в первый учебный день, невзрачная девочка в больших круглых очках даже не подумала оторваться от тетрадки, где увлечённо что-то рисовала. Но, услышав, как новенькая ученица называет свое имя, всё же подняла аккуратно причесанную голову и рассеянно взглянула на Брунхильд тусклыми голубыми глазами. А та вдруг запнулась, вперив взгляд в округлое бледное личико сидевшей у окна девочки. Чопорная и нежная — в два этих противоречивых слова Брунхильд уложила всё существо Юстины, которую одноклассники называли просто заучкой. Юстина действительно была странной. Хотя бы если начать с того, что она была самая худая в классе. При среднем, ближе к высокому, росте, в ней было дай бог килограммов шестьдесят — но рядом с одноклассниками, покупавшими в столовой горы еды на карманные деньги, Юстина выглядела совершенным заморышем. Пусть даже взгляд Брун радовали очертания её стройных бёдер. Казалось, они легко могут раздасться вширь, так же, как и мягко вылепленный животик — Брунхильд с любопытством разглядывала одноклассниц, когда те переодевались, чтобы идти на гимнастику. За десять лет, что существовали в их городе новые деньги, мир стал другим, но физкультуру почему-то не отменяли. Юстина занималась одна, пока остальные девочки, пройдя быстрым шагом десяток метров, садились на скамейку — отдохнуть и отдышаться. Брунхильд присоединялась к Юстине. Ей было несложно. Да и удовольствие полюбоваться на стройную, но не без выпуклостей, фигурку Юстины представлось редко — вещи она предпочитала свободные. Казалось бы, ей ничто не мешало расти — но сколько Брун не наблюдала за Кэйсер, та оставалась такой изящной, что сама страдала от этого. Потом, несмотря на свои очки, Юстина вовсе не была ботаничкой. Отвечая, она не умничала, вызывалась редко и больше помалкивала — одним словом, производила впечатление человека, с которым каши не сваришь. Да и выражение лица с чуть вздернутым носом у неё всегда было какое-то сонное. Брунхильд долго приглядывалась к ней, пытаясь понять, можно ли назвать Юстину хорошенькой. Но Кэйсер, с её большими, грустно-пустыми голубыми глазами и молочно-белыми щёчками, могла запомниться только очень внимательному человеку. Пожалуй, только широкий округлый подбородок, слегка выдававшийся вперёд, был единственной заметной чертой. Будь Юстина толще, то скорее бы бросалась в глаза. Брун часто фантазировала, пытаясь придумать, пойдут ли Кэйсер пухлые щёки и двойной подбородок — но сколько ни старалась, представить ничего не могла. А Юстина краснела, чувствуя её пристальный взгляд, и нервно поводила узкими плечами. Брунхильд сидела у неё за спиной. Рядом с Дитрихом, парнем добрым, но любившим распускать про всех слухи. В том числе и про Юстину, и про её соседа Ансельма. С этим Дитрихом Брунхильд сдружилась в надежде получить побольше сведений о девочке, так интересовавшей её. Поговорить с самой Юстиной Брун не могла — та ни с кем не дружила. Несколько раз Брунхильд подкарауливала её, желая поговорить — но Юстина отвечала так односложно и неохотно, что Брун решила больше не беспокоить её. В восьмом классе как раз нарисовалась Амалия, весёлое создание с бёдрами невероятной ширины. С Амалией Брун стала встречаться, но Юстина занимала все её мысли. Брун сделалось интересно, отчего Кэйсер так старательно уходит от общения — она была готова даже перечитывать одну страницу учебника несколько минут, лишь бы ни с кем не говорить. Но однажды Брунхильд представился шанс остаться с ней наедине. Это случилось в конце года, когда Брунхильд почти отчаялась. Последний урок — история — как это часто бывает, выдался невероятно тоскливым. Несколько парней вели с учителем оживлённый разговор о политике, выкрикивая из разных концов класса реплики, достойные дебатов на телевидении. Остальные с унылым видом пролистывали ленту новостей, дурея от скуки и рвущегося в раскрытые окна запаха цветущих деревьев. Только Юстина, как всегда, прилежно писала конспект — она всегда так делала, когда господин Кульман уходил от темы. Брунхильд, не отличавшаяся трудолюбием, просиживала модные облегающие брюки — чёрные — и грызла кончик ручки. Дитрих не пришёл, и поговорить было не с кем. Ансельм участвовал в дебатах, и, разумеется, не собирался развлекать скучающих девчонок. До конца урока оставалось минут двадцать — ощущались они как все сорок. Брунхильд с тяжёлым вздохом сползла по спинке стула. Ещё чуть-чуть, и на заднице появился бы пролежень. Она бы так и скучала, если бы Ансельм вдруг не замолчал и не зарылся в рюкзак, явно собираясь чем-то удивить млеющих от безделья девчонок. Любопытствуя, что он такое ищет, Юстина повернулась к нему, давая Брунхильд увидеть свой аккуратный профиль. Брун в который раз залюбовалась её милыми ушками, но Юстину не смущал её пристальный взгляд. Она смотрела на Ансельма. — Что это у тебя? — Весело спросила Юстина, перегибаясь через спинку стула — Ансельм решил разложить свой секрет на парте Брунхильд. — Да вот, — парень выложил на изрисованную парту ворох ярко-лиловых глянцевых бумажек. — Просто мамина подруга в «Сладких облаках» работает, а скоро же какой-то этот ваш женский день… В общем, у них акция — предъявляешь купон и получаешь порцию мороженого бесплатно. Она дала мне несколько, просила распространить. Брун заинтересованно подняла на него узкие щелочки тёмных глаз. Название «Сладкие облака» было знакомо ей. Отчего не знать кафе, известное в районе невероятным разнообразием мороженого? К тому же фрукты, сливки и жидкий шоколад к нему давали бесплатно. Сладкоежка Брунхильд часто наведывалась туда после школы и знала в лицо едва ли не всех продавщиц. Растерявшись под её прямым взглядом, Ансельм пододвинул купоны к девушкам, чьи лица тут же засветились от предвкушения полакомиться бесплатным мороженым. Но Юстина очень скоро озабоченно нахмурила красивые брови, хотя голос её улыбался: — Агитацией занимаешься? Ансельм конфузливо фыркнул, и отодвинулся, не спуская гордого взгляда с девочек. Купоны были пристроены в надёжные руки. Как Ансельм заметил за этот год, одна Брунхильд так любила сладкое, что при женственных формах походила на пышную сдобную булку. А Юстина… Он и не помнил, чтобы когда-нибудь она сидела вместе со всеми в столовой. Неважно. Главное, поручение он выполнил. Можно возвращаться к дебатам. Брун и Юстина остались наедине. — «Сладкие облака» ведь совсем недалеко, — тихо припомнила Брунхильд, проводя пальцем по глянцевой бумаге, и с надеждой предложила: — Может, пойдём вместе? Юстину, изучавшая купон столь же сосредоточенно, отвечать не хотела. Она была такой молчаливой, что Брун, которой сделалось неловко, пришлось прибавить: — Сейчас, после уроков. Кэйсер явно хотела что-то сказать. Вернее, промямлить, как она всегда делала. Пока тянулась невыносимо долгая пауза, она в отчаянии теребила манжету тоненького джемпера короткими пальчиками. У Юстины была целая коллекция кофточек и джемперов разных цветов, но одинаково мешковатых фасонов. Сегодня она пришла в бежевом — таком блеклом, что её бесцветное лицо терялось на фоне высокого воротника. Брун чувствовала — сейчас Юстину душит паника. Они ведь почти незнакомы, а у Юстины всегда дух захватывало, когда предстояло говорить с кем-то. Брун давно это заметила. Точно так же Кэйсер переставала дышать, когда её внезапно вызывали к доске. — Да, наверное, — едва слышно пробормотала она себе под нос. — Только не очень долго, меня будут искать… — Да ладно, — беззаботно произнесла Брунхильд, сдерживая желание приятельски ласково потрепать её по плечу. — Когда ещё бесплатного мороженого поешь? Или ты не любишь мороженое? — Люблю, — опустила глаза Юстина. Ресницы у неё были длинные и редко вздрагивали. Так же, как и тонкие, но пухленькие пальцы. — Я бы не стала от халявы отказываться. — Брунхильд сложила купоны в рюкзак и подмигнула Юстине, которая почему-то все не оборачивалась, хотя господин Кульман, не прерывая беседы, искоса поглядывал на неё. — Если вам понравится, то я ещё принесу, если будет какая акция. Сам я такое не люблю, — пообещал Ансельм между решительными возгласами. Юстина лишь вздохнула и вернулась к конспекту. Она казалась всем невероятно скучной, но было в ней что-то такое, отчего Брун не могла отвести нежный взгляд от её ровного пробора. Свои каштановые волосы чуть ниже плеч Юстина либо распускала, что случалось редко, либо заплетала косичку. Сегодня она завязала хвостик. У Брун волосы были такой же длины, экстравагантно подкрашенные на концах розовым, но ей всё равно захотелось подержать в руках эти прядки, такие шелковистые и чистые. Совсем не как у остальных девчонок, которым приходилось мыть голову два раза в день — такие они были богатые. Брунхильд с нетерпением посмотрела на часы, к которым уже давно были прикованы взгляды всех ребят. До конца урока оставалось не так много. Даже диспут за первой партой поутих, а Ансельм, судя по недовольно надутым губам, успел пожалеть о решении отдать купоны. Господин Кульман вздохнул, оглядывая измученных учёбой подростков, попытался что-то диктовать, но махнул рукой и сел за стол к компьютеру. — До звонка осталось три секунды, — воспользовавшись тишиной, провозгласил мальчик, носивший часы с секундомером, и зевнул. В следующее мгновение по школе прокатился оглушающий дребезг старого звонка. Класс тут же ожил. Кабинет зашумел от шорканья молний пеналов и рюкзаков, грохота задвигаемых стульев и разговоров. Брунхильд вскочила самой первой, и, подхватив рюкзак, встала у парты Юстины. — Я сейчас, — извиняясь, пробормотала та, поспешно складывая в сумочку учебник, тетрадку и множество того мелкого барахлишка, какое часто встречается в пеналах у девочек. — Боишься, что расхватают? — Добродушно усмехнулась Брунхильд. Они с Юстиной только сегодня разговорились, но из-за того, что Юстина была худенькой и хрупкой, Брунхильд испытывала к ней чувства скорее не дружеские, а материнские. На самом деле, девушка очень любила окружать заботой окружающих и играть в нежную мамочку. Из всего класса, с которым Брунхильд находилась в холодных деловых отношениях — за год, что она здесь училась, других построить не получилось — Юстина была больше всего ей симпатична. Во-первых, в ней не было ни капли заносчивости, как у других девочек, а во-вторых, она была даже ещё более робкой, чем сама Брун. — Нет, — Юстина набросила на плечо ремень сумки и вслед за Брунхильд двинулась к выходу из класса, чтобы пробормотать ей в спину, — просто… папа будет беспокоиться. Надо было успеть в гардероб самыми первыми, чтобы не умереть в давке. Брунхильд пробивала дорогу так уверенно, будто была главной в этой школе, хотя к концу подошёл всего лишь первый год учебы здесь. А старожила Юстина — какой ужас, столько лет в одном коллективе — семенила за ней, высматривая рюкзак Брунхильд, увешанный значками с логотипами разных рок-групп. Одевалась Брун тоже как рокерша, отчего Дитрих, любивший поп-музыку частенько посматривал на неё искоса. А Юстина, наоборот, предпочитала классику — Брун поняла это, когда они вместе толкались среди вешалок, поспешно одеваясь. Серое драповое пальто с двумя черными пуговицами выглядело стильным на вешалке, но стоило Юстине его застегнуть, как при одном взгляде на неё у Брун свело скулы от скуки. Странно, Кэйсер всегда носила скромную и явно дорогую одежду, только почему же эта одежда никак не украшала её? Брунхильд сделалось обидно на себя, что природа дала ей чёрные волосы и румяные щёки, а Юстину совершенно обделила красотой. Но по тому, как Кэйсер заматывала вокруг шеи широкий ярко-голубой шарф, Брун стало понятно, что некрасивой она себя не считает. Нет, Брунхильд тоже не считала её такой. Ей в Юстине нравилась не внешность. Просто она давно заметила, как симпатизирует девочке в очках, и решила не терять зря времени. Так что бесплатное мороженое Ансельма оказалось здесь очень кстати. Брунхильд не задумывалась о том, что учебный год скоро кончается, и больше они никогда не увидят друг друга — но Юстина нравилась ей. И сейчас, когда они, едва не окончив свои юные жизни в гардеробной битве за верхнюю одежду, вышли во двор под чуть тёплое мартовское солнце, не могла отвести взгляда от шарфа Юстины. Пристроившись совсем рядом с ней, Брунхильд чувствовала, как приятно пахнет аккуратное розовое ушко, чуть просвеченное солнцем. Солнце ещё и не грело толком, отчего без шапок девушки немного мёрзли. Зато были красивые. Всё же, они были очень хорошенькие девчонки. Особенно Юстина — Брунхильд впервые столкнулась так близко с ней и всё пыталась понять, можно ли считать Кэйсер красивой. Кэйсер, с её очками — очень модными, с круглыми стеклами, с её тихим голосом и наглухо закрытой одеждой. Брун никогда не видела её в блузке с декольте или хотя бы короткими рукавами. На других девочек, которые постоянно поправляли задирающиеся на животе рубашки и футболки, она вдоволь насмотрелась. В строгости Юстины было что-то необыкновенное и притягательное. — Мы пойдем пешком? — напряжённо, но с натянутой беспечной улыбкой поинтересовалась Юстина и с облегчением расправила плечи, как только школьный двор остался позади. Это показалось Брунхильд странным, но объяснимым. От Дитриха она успела узнать, что от того, какой зажатой была Юстина в школе, неловко делалось всем. Хотя Брун одноклассниками тоже не очень-то нравилась. — Да, — она немного растерялась под прямым взглядом Кэйсер. — Это совсем недалеко. Просто ты так спрашиваешь, как будто не была в этой кондитерской. — Может быть и была, — неразборчиво пробормотала Юстина, давая Брун вести себя, куда угодно. — Я так-то очень люблю всякие забегаловки, но папа не любит со мной ходить. — А сама ты не можешь? — Брун не сводила настороженного взгляда с её маленькой лапки в чёрной перчатке, очень уж крепко сжимавшей ручку сумки. — Ах да, точно. Извини. — Ничего страшного, — Юстина ободряюще ей улыбнулась, — раньше я была ещё худее и брала еду из дома. — Даже представить не могу, — Брун нахмурились, с грубым вниманием оглядывая стройную фигурку в длинном сером пальто. — Если честно, то на мой взгляд, ты скорее немного пухленькая. — Вот как? — Юстина коснулась щеки пальцем, словно проверяла. Лицо у неё было овальное, с мягкими щёчками — но очень аккуратно очерченное, что не мешало Брун считать её склонной к полноте. — На самом деле, тебе кажется. Я просто очень слабая. Вот и выгляжу мягкой. Знаешь, я в прошлом году почти не ходила в школу — всё время болела. Сейчас последний год, надо поднажать. — Последний? — Брун как-то не верилось, что эта скромная интеллигентная девочка может уйти в колледж. — Я хочу изучать право, — призналась Юстина, отводя взгляд. Как будто ей интересны качели на детской площадке. Брун видела только её нежный профиль с приподнятым носиком. — И хочу начать это пораньше. Иначе никакой самостоятельности не добьешься. Не хочу быть у папы на содержании до двадцати пяти. Очень долго. — Мне тоже не хочется в школе задерживаться, — поддержала её Брун, — но почему на юриста? Я хочу пойти в кондитерскую или булочную. Это престижнее, да и платят там больше. А юридические дрязги… Разве их не должно было стать меньше, чем когда деньги были бумажные? — Не знаю, — Юстина вяло пожала плечами, остановившись у перехода. Она всё делала очень невыразительно. — На самом деле, папа хотел стать юристом, но так-то он делопроизводитель, а писатель для души. А что касается кондитерской, — она оживилась, сворачивая явно неприятную тему, — у меня дядюшка хозяин одной из точек «Сладких облаков». Кажется, даже той, куда мы сейчас пойдём. Если хочешь, он тебя точно возьмёт — у него работают только брюнетки. Не могу утверждать точно — папа с дядей немного в контрах, и мы ходим в другие кондитерские, — Юстина усмехнулась, будто не слишком любила своего дядю. — Дашь мне его номер? — Брун заметила на другом конце длинной улицы трамвай и быстро пошла, невзирая на проезжающие мимо машины. Светофора здесь не было. — Конечно, — Юстина догнала её, и пока они ждали трамвай, набрала что-то в телефоне и развернула его экраном к девушке. — Запиши. У меня нет твоего телефона. — Баптист Ланзо? — Брун вытащила из кармана рюкзака телефон и поспешно переписала номер в заметки. — Спасибо. Странно, что Юстина не показала ей этот номер через контакты. Может господин Ланзо записан там как «дядя» или «зануда»? Кстати, телефончик у неё не из старых, чехол усыпан стразами — живут Кэйсеры точно не бедно. Но почему же Юстина тогда такая худая? — Я буду держать за тебя кулачки, — прежде чем сесть в трамвай, Юстина улыбнулась, и в щёлке между розовых губ блеснули очень беленькие зубки. Брун никогда не видела, чтобы Кэйсер ела конфеты. В школе она перекусывала взятыми из дому бутербродами и исчезала раньше, чем в столовой рассасывалась очередь к буфету. Брун торчала в очередях все перемены. С её формами одной булочки было маловато. И вот сегодня они, такие разные, вдруг решили ни с того ни с сего поесть вместе мороженого. Девушки друг друга даже до дома за всё время учёбы никогда не провожали, а тут вдруг… Брунхильд и сама не понимала, что на неё нашло. Нет, конечно она догадывалась, вот только озвучить это перед Юстиной, о чьём воспитании девушке было известно слишком мало, было опасно. Мало ли, что она могла подумать — хотя по взгляду на жизнь казалась Брунхильд довольно современной. Да и доходившие до неё обрывки информации о том, что у скромной Юстины в семье два отца и ни одной женщины, давали дополнительную надежду. Но расспрашивать так открыто Брунхильд не решалась. Правда, в ногу со временем Юстина не шла совершенно. Она делала всё, чтобы выглядеть скромной, и никакой больше. Даже в пятнадцать лет заплетала косички и носила в школу платья какого-то монашеского фасона. Но Брунхильд казалось, что Юстина делает это неспроста, и на самом деле хочет быть совсем другой. Такой, как Брунхильд, только гораздо раскованнее. Только ей не разрешали и заставляли изображать пай-девочку. Дитрих за это назвал её сумасшедшей. Ну, конечно, он, никогда не читавший книг и гордившийся этим, мог считать себя экспертом в этом вопросе. Но в остальном он был неплохой парень — либерально настроенный, ухоженный и безобидный. Ложь от правды в его устах было очень легко отличить, и Брунхильд давно простила Дитриху то, что когда-то он говорил о ней самой гадости. — Мы ненадолго, — успокоила её Брунхильд, хотя Юстина не подавала опасений, что они впервые едут куда-то в трамвае после учёбы. — Просто поедим и разойдёмся. — Ради мороженого я куда угодно могу, — тихо призналась Юстина, сложив подрагивающие руки на коленях. Она была смущена не меньше Брунхильд, которая наконец-то нашла достойную тему для разговора и спросила: — А что ты ещё любишь? — Из еды? — недоуменно уточнила Юстина, смеряя её удивленным взглядом. — Ну да, — Брунхильд не поняла, какой подвох заложила в свой вопрос, но Юстина быстро сориентировалась: — Так-то, можно было бы пошутить, что я люблю всё, что можно съесть, но это не очень хорошая шутка, — смущённо улыбаясь, начала она, глядя себе под ноги. — Проще назвать то, что я на дух не выношу, но и так наверное понятно, что я ужасная обжора. По крайней мере, очень хочу ей быть, — вздохнула она виновато. — С чего это вдруг? — Брунхильд едва ли не подскочила на жёстком сиденье. — Ты же ешь как птичка, я думала, ты питаешься солнечной энергией! — На самом деле нет, — отвернувшись к окну, Юстина покачала головой, — дома у нас всегда полно вкусностей, которые я бы хотела съесть, но… — Только не говори, что тебе их запрещают трогать! — перебила возмущённая Брунхильд. — Больше не запрещают, но теперь это не играет никакой роли, — вздохнула девушка, глядя в окно. — Понимаешь ли, у меня папа, — начала Юстина объяснять раньше, чем повисший в воздухе вопрос оказался озвучен Брун, которая насторожилась, готовая услышать и про второго родителя, — очень полный человек, и даже когда завёл карточку, то сильно стройнее не стал. Всё моё детство он контролировал моё питание, потому что не хотел, чтобы я рано растолстела, и у меня появились проблемы со здоровьем. — А ты тоже хотела быть худенькой? Папу Юстины Брунхильд как-то раз видела, когда тот приходил в школу рассказывать о литературной олимпиаде, которую организовал городской союз писателей. То, что папа Юстины — писатель, знали все, но никто не ожидал увидеть искусство в лице солидного, даже грозного мужчины с угрюмой физиономией. Сколько Брунхильд не вглядывалась в его неприветливое лицо, так и не поняла, что общего может быть между этим мрачным огромным человеком и нежной хрупкой девочкой, которая так нравилась ей. Обычно дочери больше похожи на своих отцов, но на кого тогда Юстина похожа, если отца у неё два? Загадка, не иначе. — Нет, я всегда мечтала о мягком животике и бёдрах, которые будут растекаться, когда я сажусь, — Брун показалось, будто быстрый взгляд скользнул по её фигуре, но не успела разобрать. — Как у… — Юстина вдруг сбилась, как если бы чуть не проговорилась об ужасной тайне, — не так важно. Просто хотела так. — Ну так, тебе же, вроде, теперь можно всё самое вкусное, — непонимающе нахмурилась Брун. — Да, но я не могу много съесть: я быстро объедаюсь, и всё это сразу уходит на пользу организму, так что ничего не успевает отложиться, — с грустью протянула Юстина, и Брун показалось, что её большие печальные глаза опасно заблестели, как мокрые. Наверное, поэтому девушка опустила взгляд и продолжала уже себе под нос: — А папа теперь боится, что перестарался, и пытается меня откормить. Я хочу пополнеть, но мне уже страшно смотреть на еду! Мне же плохо становится. А папа, как специально, в последнее время всё очень жирное готовит. Хотя, десять килограммов за год — это успех, — она подняла голову и виновато улыбнулась, ещё больше озадачивая Брунхильд. — Извини, что я гружу тебя всем этим…  — Не надо за это извиняться, — Брун наклонилась к ней, чтобы, сократив расстояние, сделать обстановку более доверительной, и строго заметила: — Такие метания из крайности в крайность до добра не доводят. — Знаю, что не доводят, — продолжая неуместно улыбаться, словно разговор снова зашёл о весёлых глупостях, согласилась Юстина. — Но ничем другим меня больше не кормят. Я пыталась намекнуть, что не могу так сразу начать есть, как они, но папу разве переубедишь… — Может, тебе лучше завести карточку, чем надрывать свой организм? — предположила Брун, невольно представляя себя в роли карточки Юстины. — Ты могла бы тискать чужие формы, ни в чём не нуждаться и оставаться стройной. Для людей с таким обменом, как у тебя, это спасение. — Карточка у нас уже есть, — махнула Юстина рукой. — Я бы даже могла бы попросить папу перевести мне немножко, но это всё равно будет не то. А если бы даже у меня и была своя карточка… — она тяжело вздохнула, опираясь лбом о оконную раму, — так их же только с восемнадцати заводят. И то, у меня нет никого достаточно близкого, чтобы доверить ему такое важное дело. Вот я и пытаюсь толстеть, как могу. — Будь я на твоём месте, то всеми силами разъелась сама ещё бы до того, как мне это предложили бы. Даже если это сначала будет очень больно, — решительно выпалила Брунхильд. — И плевать, что это то, чего твой папа с самого начала боялся. Это всяко лучше, чем так страдать. Да и от лишнего в нашем мире теперь не так сложно избавиться, если тебе совсем не понравится. Вон, посмотри, у нас никто не спрашивает у родителей разрешения — все решают судьбу своих тел сами. Она ожидала, что Юстина обидится, но та сникла ещё больше и растерянно выдавила: — Просто… Я не знаю… Я же худая, и есть у меня склонность к полноте, или нет, непонятно. Да и страшно немного, — нерешительно объяснила Юстина, но Брунхильд настолько загорелась желанием взрастить семечко своих и, как оказалось, чужих фетишей, что решила окончательно столкнуть Юстину с пути стройности. — Если ты с прошлого года поправилась на десять кило, склонность точно есть, — заговорила Брун тоном специалиста. — К тому же, если ты вдруг поправишься, не обязательно, что никому твой вид не понравится. Главное, чтобы он нравился тебе самой. А так, если что, у барышень в теле поклонников ничуть не меньше, чем у стройных, просто наш мирок так построен, что полные женщины в основном вынуждены терпеть одиночество и унижение. Даже сейчас, потому что те, кто помнят старую красоту, лезут к ним только из-за новых денег, а истинных почитателей до сих пор слишком мало. Зато они самые преданные. Например, я из таких. Большие глаза Юстины, слушавшей её со всем вниманием, вдруг подозрительно сощурились — Брунхильд почувствовала, как этот взгляд окатывает холодом, как ледяная вода. — Ты хочешь сказать, что тебе нравятся девушки? — совсем тихо спросила Юстина, как будто не могла переварить неожиданную догадку. — Не знаю, с чего ты так подумала, но да, — для Брунхильд не было ничего зазорного в том, чтобы рассказать о своей ориентации. Родители её пока не знали, а Юстина должна принять эту новость спокойно. Если, конечно, Дитрих не врал. — Значит, я тебе тоже нравлюсь? — похоже, Дитрих всё-таки наврал, потому что нежные щёчки Юстины густо покраснели. — Нравишься, — Брунхильд ласково взглянула на неё, пытаясь придумать, как можно выпутаться из неловкого положения. — Мне все девушки нравятся. Они все замечательные. — Понятно… — Юстина замолчала, смущённо понурившись, и разговор, так хорошо начавшийся, увял. Трамвай остановился возле длинного дома. Отсюда до кафе осталось совсем немного. Брунхильд, бывшая довольно полной по сравнению с одноклассницей, начала уставать, и с тоской проводила удалившийся в серый туман трамвай. Так они и шли молча, пока на фасаде длинного дома не показалась вывеска в виде голубого облачка. Брунхильд вновь захотелось поговорить. Она ускорила шаг и спросила: — Извини за неприличный вопрос, но сколько ты весишь? — Пятьдесят пять, шестьдесят, как бывает, — протянула Юстина, опуская взгляд на свои длинные худые ноги, торопливо шаркающие по ровным кирпичикам тротуара. — Немного, — констатировала Брунхильд, с жалостью оглядывая стройную фигуру одноклассницы. — Но если учесть, как тебя кормят дома, тебе будет не так уж сложно стать хотя бы такой, как я. — Правда? — Юстина засияла, как вдруг снова пристально всмотрелась в фигуру Брунхильд, плотно обтянутую чёрной курткой. — Но ты же вроде совсем не толстая. Скорее, пышная, — добавила она осторожно. — Просто у меня фигура «перетянутый сноп», — объяснила девушка, — не хочу хвастаться, но тебе так кажется потому, что у меня есть талия. А на самом деле у меня большая грудь и бедра очень широкие. — Нет, такую фигуру я бы не хотела, — Юстина сжала губы в «уточку», не скрывая сомнения. Хотя, если постараться… Мы пришли? — Прошу, — Брунхильд почтительно пропустила её вперёд, а Юстина, улыбнувшись, пообещала: — Тогда я сегодня съем столько мороженого, сколько влезет! — Я тебе даже свой купон отдам, — расторгалась Брунхильд, ласково оглядывая знакомые розовые стены и шоколадного цвета столики. Их ждал сладкий пир. Несмотря на эти самые купоны, в кондитерской никого не было — только за кассой скучала молодая черноволосая женщина в пурпурной блузке. Брун могла только гадать, каковы все объёмы этой бледной, несмотря на толщину, голубоглазой красавицы — заглянув краем глаза в декольте продавщицы, Брун больше не могла оторвать от него взгляда. Она видела достаточно женщин самых разнообразных размеров, порой даже чудовищных — но грудь брюнетки, у которой на бейджике было написано «Урсула», потрясла её до глубины души. Юстина безнадёжно меркла рядом с этой потрясающей особой и её не менее потрясающими формами. Брун успела забыть, за чем пришла сюда — она зачарованно смотрела на полное, но аккуратное лицо Урсулы, на котором угадывались высокие скулы, прослеживала очертания темно-пунцовых губ и лихие изгибы обводивших глаза стрелок. Брун всегда восхищалась людьми, которые могли так смело и эффектно краситься — и в глубине души хотела уметь так же. Урсула заметила полный восторга взгляд Брунхильд и, улыбнувшись ей краем маслянисто блестящих от помады губ, обернулась к Юстине, которая разложила купоны на стойке и спросила: — А сколько мороженого можно на них взять? — А сколько надо, — дружелюбно ответила женщина, щедрым жестом открывая холодильник. Голос у неё был сахарно-сладкий и льдисто-холодный. Голос идеальной продавщицы мороженого. Сколько бы раз Брунхильд сюда не заходила, она каждый раз не могла перестать удивляться, сколько же здесь мороженого. И застыла, терзаясь муками выбора, пока Юстина распоряжалась: — Мне, пожалуйста, банановое, вишнёвое, клубничное и карамельное. — Но в порцию входит только три шарика, — вздохнула Урсула, замерев над лотком с ложкой в руке. Брунхильд нервно сглотнула, стоило ей нечаянно отвести взгляд на грудь Урсулы. Та явно привыкла к подобным взглядам в свой адрес и всего лишь вопросительно посмотрела на девочек, не убирая с лица бесстрастно-вежливого выражения. — Тогда я ещё закажу потом, — согласилась Юстина и подтолкнула Брунхильд, которая от стыда была почти такой же красной, как помада Урсулы. Продавщица неспешно наполнила две креманки разноцветными шариками — делала она это так величественно, что Брунхильд решила, будто оказалась на праздничной церемонии в храме сладкоежек. Урсула в своём пурпурном платье из шелковистого эластика очень подошла бы на роль жрицы. Жрица, а то и богиня, неизвестно за что низвергнутая с небес в кондитерскую на отшибе спального района, воткнула в креманки ложечки и осведомилась: — Сливки, шоколад, клубничный сироп, орехи? — А давайте всё, — распорядилась Юстина. Брун было уже как-то не до мороженого — она жадно разглядывала Урсулу. В результате за столик они садились, нагруженные стеклянными вазочками, но Юстина не жаловалась. Она взяла столько мороженого, что даже Брунхильд от взгляда на цветные шарики начинало потряхивать, но выглядела совершенно уверенной в своих силах. Даже её бледные щёки разрумянились от волнения. — Только не простудись, — зачем-то попросила Брун, пока Юстина с нетерпением разминала почти твёрдое мороженое. Перед Брунхильд стояла лишь одна одинокая вазочка с классическим набором «ваниль-клубника-шоколад», но внезапно ей стало совсем не до еды. Она смотрела на Юстину, не боясь смутить её слишком пристальным взглядом, и не могла поверить, что фетишистские фантазии могут обрести жизнь в лице конкретного человека, который будет видеть в них не только показатель достатка. Тем более того, к кому она питала симпатию более нежную, чем дружеская. — Значит, Дитрих говорил правду, когда сказал, что ты лесбиянка? — восхищенным шёпотом спросила Юстина, размазывая клубничный сироп по бледно-желтому шарику. — Ушам своим не верю! Ты второй такой человек, которого я вижу. Кто был первым, Брун спросить не решилась, но вспомнила про двух отцов Юстины — слух, так и не подтвержденный. И хотя вопрос пришёлся совершенно некстати, честно ответила: — Да. Правда, никогда не испытывала шока от того, что мне нравится человек одного пола со мной. Ну девочка и девочка, что делать, если меня к ней тянет, как магнитом… Я ничего предосудительного в этом не вижу. Говорить долго и пространно Брунхильд побаивалась — её ровесники пусть и просвещенные, и толерантные, но вот Юстина… Она выглядела человеком традиционных воззрений. И девушки ей вряд ли нравились. Глядя, как беззаботно она ела мороженое, Брунхильд тяжело вздохнула и крепко задумалась, уставившись на разноцветный айсберг в своей креманке. Первое серьёзное чувство у неё возникло ещё в начальной школе, в девять лет, к девочке на год младше — тогда ещё ни о какой самоитендификации и мыслей не было. Брунхильд просто любила ту хрупкую некрасивую девочку с большими голубыми глазами и растрепанной косичкой. Странно, до чего та девочка была похожа на Юстину! Признаться в своих чувствах или подружиться с ней Брунхильд не могла — Аннхен казалась ей далёкой и неприступной, да и сама Брунхильд была в те годы куда более робкой. На следующий год Аннхен куда-то пропала — бесследно, как исчезают друзья из далёкого детства — а в классе Брунхильд появилась Фанни, хорошенькая, бойкая девочка с невероятно длинной русой косой. Все изнемогали от желания подергать за роскошную косу и подружиться с красавицей, но больше всего приложила к этому усилий именно Брунхильд. Она выслеживала Фанни, постоянно напрашивалась на разговор с ней и всячески старалась ей понравиться. Это была не любовь, а соревнование с самой собой — Брунхильд пыталась понять, может ли вызвать симпатию хоть у кого-то. Ведь с ней никто никогда не дружил. У них с Фанни даже что-то получилось. Брунхильд сидела с ней за одной партой и очень гордилась своим званием подружки самой красивой девочки в классе. Несмотря на полное отсутствие взаимности — Фанни лишь терпела её навязчивое присутствие — Брунхильд была невероятно довольна собой и жалела, когда пришлось уйти из школы. Больше она никогда не видела ни Аннхен, ни Фанни. Брунхильд надеялась, что в новой школе дела будут лучше — и с оценками, и с коллективом — но и там не встретила ничего, кроме разочарования. В седьмом классе появилась второгодница Хендрикье, на два года старше тринадцатилетней Брунхильд — это была действительно любовь, но неформалка Хендрикье прекрасно справлялась без поклонницы-малолетки. Вне школы у неё была своя компания таких же — крашеных рокеров с туннелями в ушах и пирсингом на языке. Брун искренне восхищалась всем, что делала и говорила Хендрикье — но той этого явно было недостаточно. Для неё Брун была не больше, чем приятельницей. А потом случилось то, о чём Брунхильд старалась не вспоминать. Глупая и безрезультатная любовь к некрасивому старшекласснику — Уве было всего пятнадцать, но Брун он казался невероятно высоким и оттого взрослым. Брунхильд словно назло самой себе полюбила парня, желая понять, что же с ней не так. От неправильной симпатии к красивым девочкам Брунхильд ничего не спасало. Юстину назвать красивой было сложно, и все-таки, Брун ничего не могла с собой поделать. И убрать с лица неуместно влюбленное выражение — тоже. Похоже, Юстина и вправду обожала поесть — она совсем не обращала внимания на Брунхильд, размазывавшую мороженое по краям креманки, и явно старалась выжать из этого вкусного приключения максимум приятностей. Облизывая ложечку, она смотрела за спину одноклассницы, в окно. Брун не хотела думать, будто Юстине нет до неё никакого интереса — и утешала себя мыслью, что та просто стеснительная. Будь они чуть раскованней и чуть ближе, то весело прочирикали бы тут несколько часов. Но оставалось лишь молчать и сосредоточенно обдумывать вкус стремительно тающего мороженого. Урсула принесла Юстине вторую порцию — опуская креманку на столик, она наклонилась, отставляя назад обширные ягодицы, обтянутые благородно поблескивающим пурпурным эластиком, и в глубоком вырезе форменной кофточки на мгновение показалась её грудь. Брун совершенно не собиралась разглядывать декольте незнакомой, да и к тому же взрослой женщины — но эти великолепные груди, размером со спелые дыни, ненадолго заставили впечатлительную Брунхильд забыть о Юстине. В разглядывании чужих объёмов ничего зазорного не было, да и Урсула несомненно знала о своей красоте, раз решилась на столь смелое декольте — и всё же, Брун сделалось немного неловко. — Спасибо, — взволнованно прошептала она, ловя взгляд изящно подведенных голубых глаз, хотя мороженое предназначалось не ей. Урсула благодушно кивнула и чуть улыбнулась, довольная произведенным впечатлением. Медленно повернулась, словно желала добить новую поклонницу окончательно, и направилась к стойке, грациозно покачиваясь — Брун ни за что бы не поверила, что женщина подобных объёмов может так красиво двигаться. А бёдра у Урсулы оказались колоссальные. — Она роскошная, — выдохнула Брунхильд и покраснела. — Красивая, но бёдра слишком широкие, — сморщив носик, отозвалась Юстина и пояснила, — я не люблю груши. Мне больше нравятся яблоки. — А у тебя какая фигура, как думаешь? — Брунхильд сощурилась, немного обидевшись за Урсулу и за себя. — Прямоугольник, — тоскливо вздохнула та, подцепляя плавающие в сладком банановом озерце цукаты. — Мне кажется, но если весить столько же, сколько она, — Брунхильд наклонилась к Юстине совсем близко, чтобы Урсула ненароком их не услышала, — особой разницы между яблоком и прямоугольником уже не будет. — В ней наличности граммов так сто сорок тысяч, — задумчиво прикинула Юстина, покосившись на продавщицу. Та, думая, что никто её не замечает, пристроилась к лотку с вишнёвым мороженым — как раз под цвет губ. В их городе никто не удивлялся работницам кафе и ресторанов, которые между работой лакомились тем же, что стояло на прилавке. Новенькие обычно смущались и терпеливо отводили взгляд от освоившихся на рабочем месте товарок. Урсула, похоже, работала в «Сладких облаках» уже давно. — А во мне только десять тысяч, — донёсся до ушей Брунхильд разочарованный вздох и нетерпеливое бряцанье ложечки о край креманки. Брун вздрогнула, отводя взгляд от восхитительного видения, и обернулась к Юстине. — Я уверена, что когда-нибудь ты обязательно сравняешься с ней в объёмах. Или будешь даже больше, — пообещала Брунхильд. — Если постараешься. Юстина столь же хитро сощурилась в ответ и запустила в рот остатки мороженого. Да, ей до Урсулы было далеко — но Брун не могла не признать одноклассницу почти хорошенькой. Требования к женской красоте у Брун были очень простые — если она в кого-то влюблялась, то никого красивее во всём белом свете найтись уже не могло. Урсула обладала сногсшибательной внешностью, и всё-таки, простенькая Юстина нравилась ей больше. Они взяли ещё по мороженому, поахали, отчего в кондитерскую никто не заходит и не пользуется такой чудесной акцией, и ободряюще подмигнули Урсуле, которая продолжала подъедать товар — от каждого лотка понемножку, чтобы потом не заметили. — Может, мне надо было всё-таки пойти работать в кондитерскую? — вернувшись за столик, Юстина задумчиво возвела брови к потолку. — Подумать только, ведь можно целый день лакомиться сладким и получать за это деньги! Жаль только, папа мне этого никогда не разрешит… — Юристом тоже должен кто-то быть, — приободрила её Брунхильд. — А ты, если тебе не разрешают, можешь встречаться с продавцом фастфудницы или кондитерской — смотря что ты больше любишь. — Вообще я больше по солененькому, — призналась Юстина, опуская глаза в креманку. — Но и пирожные очень люблю. Мне кажется, за один раз я могла бы съесть целую упаковку эклеров. Или кексов с кремом. И когда-нибудь я это сделаю, обещаю тебе. — Думаешь, я в тебе сомневаюсь? — Брун нежно посмотрела на неё, ничуть не смущаясь выразить свои чувства хотя бы взглядом. — Все мы хотим однажды растолстеть настолько, чтобы покупать себе всякое вкусное. Я вот давно хочу попробовать зефирный торт, но сколько не ищу, нигде дешевле трёхсот граммов не продают. Для меня это пока дороговато, — грусто усмехнулась она и ущипнула себя за выпуклый живот, на котором трещали брюки. — А порой, когда родителей нет дома, желание слопать что-нибудь огромное прямо-таки непреодолимое! — Понимаю, понимаю, — Юстина хихикнула, но тут же грустно вздохнула, — особенно когда дома вдосталь вкусненького, а тебе не разрешают к нему притрагиваться. А если и разрешают, то совсем немножко. — Да, — когда ложечка заскребла по дну креманки, Брун почувствовала неуместное облегчение. Для одного дня вокруг было слишком много женского великолепия, от которого девушке кружило голову. С одной стороны — Урсула, чьи алые губы эротично скользили по ложке, вылизывая остатки мороженого, с другой — Юстина, почти прикончившая третью порцию. Один шарик — пятьдесят граммов, а в порции три… Брунхильд ударилась в расчёты. Почти полкилограмма мороженого в одной хрупкой девушке? — Мне кажется, я никогда в жизни не ела столько мороженого, — Юстина, похоже, была удивлена не меньше. — Но я съела бы ещё, если бы… — она застенчиво отвела взгляд в сторону и виновато прибавила: — Меня наверное уже дома ждут. Я пойду, — Юстина поднялась одним неуклюжим рывком и заговорила быстрее, словно испугалась задержаться тут хотя бы ещё на минуту, — спасибо за мороженое. Она взяла с сиденья сумочку и поспешно застегнула пальто — Юстина так торопилась, что Брунхильд решила пояснить: — А я останусь. Мне надо кое о чём поговорить с этой роскошной женщиной Урсула, до которой долетали обрывки разговора, кивнула, поймав решительный взгляд Брунхильд. У продавщицы был такой хитрый и непроницаемый вид, будто она давно догадалась, что именно испытывали друг к другу две миловидные девчушки, которые изо всех сил изображали едва знакомых людей.