Облака из сахарной ваты

Поздно вечером выходящее во двор окно квартиры Юстины одиноко светилось, привлекая взгляды запоздалых прохожих —то Брунхильд готовила для возлюбленной ужин. Вернее, не ужин, а так, мелочь на перекусить — Юстина недавно ужинала, но перед сном у неё в желудке освободилось немного места, о чём не преминула сообщить не способной на отказ любимой. Как бы Брунхильд не хотелось уснуть под мягким боком Юстины, она, как была в одной комбинации, послушно прошла на кухню, оставив свою душеньку в одиночестве ждать свежей еды. Иногда, когда Брунхильд была не в духе, то оставляла Юстину без позднего перекуса — и, засыпая, наслаждаясь голодным урчанием чужого желудка. Юстина не возмущалась — знала, что у её любимой имелась садистская жилка, и изредка позволяла себя помучить. Зато на следующий день просыпалась с улыбкой — ведь её ждал пир. Брун не хуже Юстины знала, в чём та нуждалась. И всегда радовалась, если Юстина съедала всё до конца и просила добавки. Невольно, где-то в подсознании, Брунхильд хотела раскормить возлюбленную настолько, чтобы не могла ни на шаг не отходить от неё, и не столько любила Юстину, сколько кормила её. Она обожала смотреть, как Юстина ела — а та ради радости любимого человека за один раз поглощала столько еды, что живот раздувался на глазах. Сама не своя Юстина делалась от жирного и сладкого — чтобы масло по губам стекало, а во рту набивало оскомину от сахара. От этой еды она каждый месяц прибавляла по семь-десять килограммов, которые затем тратила на еду, но Брунхильд, думая об этих цифрах, шипела и жмурилась, пытаясь не дать возбуждению одолеть себя. Она представляла Юстину вдвое толще нынешнего — такой жирной и тяжёлой, что пальцем не смогла бы пошевельнуть, но всё равно продолжала поглощать пищу. От таких мыслей у Брунхильд подкашивались ноги, а голова кружилась — но она, тихо насвистывая, переворачивала маленькие толстенькие блинчики на шипящей сковороде. Несмотря на бурный нрав кипящей воды и раскаленного масла, готовка всегда казалась ей спокойным, даже расслабляющим занятием. Когда она стала готовить для Юстины, стояние за плитой и вовсе обрело почти что сакральный смысл. Закармливая возлюбленную до отвала, Брунхильд воображала, что делала своеобразное подношение какому-то могущественному и очень прожорливому божеству. Поэтому она крайне редко кормила Юстину готовой едой из ресторанов — по отношению к божеству это было бы оскорблением. Что поделать, Брунхильд всегда была фантазёркой, и Юстина пока не знала, какой на самом деле представала в глазах любимой. Иногда Брунхильд хотелось побыть на её месте, и она завидовала румяным блинчикам, которые, источая изумительный аромат, так и соблазняли съесть их, и ничего не оставить прожорливой Юстине. На соседней конфорке, на широком блюде, уже возвышалась изрядная стопка, но сырого теста оставалось ещё много. Каждый раз, стоило Юстине намекнуть, что она не прочь покушать, Брунхильд готовила целую гору еды, надеясь, что хоть малая толика достанется ей. Первое время Юстина съедала всё сама, и Брунхильд тайком от неё приходилось готовить себе, чтобы не претендовать на роскошные трапезы любимой. Но потом Брунхильд научилась уличать момент, когда та настолько уставала от еды, что не замечала, как тащат очередную вкуснятину из тарелки, стоящей прямо у неё на животе. К счастью, эти маленькие ограбления не слишком обижали Юстину. Она по-прежнему оставалась доброй и нежной. Брунхильд разожгла жаркий огонь, поспешно придала съедобный вид оставшемуся тесту, и, прихватив бутыли с маслом и сиропом, с огромным блюдом, полным аппетитных блинчиков, поспешила в спальню, где ждала ужина Юстина. Весь вечер она проспала, и под ночь проснулась, разбуженная урчанием собственного желудка. Из-за многих слоёв жира, давивших на сердце, спать получалось плохо, а голод не отпускал даже во сне. К счастью, рядом всегда оказывалась готовая помочь Брунхильд — Юстина отправила её готовить ужин, а сама осталась лежать, довольная, что можно разжиться едой, не выходя из комнаты. Не об этом ли она мечтала? Юстина вздохнула, прислушиваясь к яростному бурчанию где-то глубоко внутри, и лениво откинула одеяло. Порой ей делалось ужасно жарко в собственном теле. Ожидание доводило её до отчаяния. И почему ей захотелось именно блинчиков? — Душа моя, ужин готов, — раздался за спиной ласковый голос. Брунхильд стояла на пороге, и её широкие бедра, обтянутые черными лосинами, почти полностью заполняли проём. Ещё чуть-чуть, и она бы смогла пройти в дверь только боком. Юстина в эту дверь только так и протискивалась. А ведь не так давно могла юркнуть в самую узкую щель… — Давай, я уже не могу ждать, — прошептала Юстина, не пытаясь приподнять хотя бы голову. Говорить лёжа оказалось невероятно трудно — грудь свешивалась по обеим сторонам живота и давила на шею, не давая толком вздохнуть. — И помоги мне сесть, я не могу, — прибавила она, чуть не хныкая. — А мне кажется, кто-то стал слишком ленивым, — дружелюбно заметила Брун, ощущая внезапное желание помучить любимую самую капельку, и осталась стоять, держа блюдо с блинчиками привычным жестом официанта. Каждый день, переступая порог спальни, Брунхильд замирала на пороге, не упуская возможности полюбоваться любимой со стороны. Юстина лежала ногами к двери, и из-за живота её головы совсем не было видно. Вот, почувствовав запах блинчиков, она медленно подняла голову, а потом вся эта бледная гора, отдаленно напоминающая человека, слегка пошевельнулась и затихла но многочисленные складки жира колыхались ещё долго сами по себе — это Юстина пыталась собраться с духом, чтобы сесть. Похоже, у неё ничего не вышло — или она притворялась, пытаясь разжалобить Брунхильд. Однако та подходить не собиралась, и Юстина, устав дожидаться помощи, протянула руку к столику рядом с кроватью. Осталось всего ничего — опереться на него и сесть. Но близость возлюбленной и блинчиков, таких ароматных, делала девушку совершенно беспомощной. И эти же блинчики заставили её собрать все силы и перетечь в полулежачее положение. Сердце от такого упражнения забилось, как ненормальное. Тяжело дыша, Юстина строго взглянула на Брунхильд — та уже торопилась к кровати. — Блинчики, как ты и заказывала, — дыхание Брун охладило вспыхнувшие щёки и влажные пряди тёмных волос, — на живот тебе ставить не буду, а то блюдо горячее. — А как же я дотянусь? — капризно надула Юстина розовые губы и неуклюже развела ноги, усаживаясь удобнее. Брун громко сглотнула, готовая бесконечно наблюдать за волнующими трепыханиями, но заботливо мурлыкнула: — Я подержу. Она по привычке осторожно присела на кровать, которая каким-то чудом не то, что не ломалась под их совместной тяжестью, но даже не скрипела. Кровать эту подарил девушкам Манфред, когда те стали жить вместе. Видя, как влияла семейная жизнь на фигуру Юстины, он взял у Брунхильд обещание, что та будет заботиться о его дочери и ни в чём ей не отказывать. Брун это было несложно — она и так любила Юстину до самозабвения. А о людях, которых она так ценила, девушке всегда хотелось заботиться. В первую очередь — кормить. К счастью, их желания полностью совпадали, как и вкусы в еде — не это ли идеальная совместимость? При виде блинчиков в бледных глазах Юстины вспыхнул нетерпеливый огонёк. Она протянула жадные руки, и пока Брунхильд устраивала блюдо на собственных бёдрах, сцапала верхний блинчик — такой же пухлый и рыхлый, как она сама. — Я ещё принесла масло и сироп, будешь? — Брун счастливо улыбнулась, глядя, с каким аппетитом ела её любимая, и, не дождавшись ответа, щедро полила блинчики и тем, и другим. — Очень вкусные, спасибо, — Юстина чмокнула возлюбленную в щёку масляными губами, и тут же потянулась за следующим. Она отлично знала, как Брунхильд любила видеть её неряшливой и прожорливой — и специально устраивала маленькие спектакли. Вот и сейчас она довольно прищурилась, видя нервно поджатые губы Брун. Часто Юстина ела не ради своего удовольствия, а из желания доставить наслаждение возлюбленной — это заменяло девушкам секс. Плотская любовь Юстине пришлась не по вкусу, а лишь частью, в самой извращённой версии. Манфреду про эти маленькие семейные радости девушки не рассказывали — он бы их точно не понял. — Я всё ещё не могу поверить, что можно больше не ходить на кухню, когда хочется перекусить ночью, — призналась Юстина, заталкивая блинчик к его ещё не прожеванному собрату. Масло и сироп текли по её подбородкам.  — Мне нравится о тебе заботиться, так что пешком можешь вообще никуда не ходить. — улыбнулась Брунхильд. — По крайней мере, пока ты дома. Выйдешь на работу, придётся взять себя в руки хоть немножко, — мягко напомнила она, поглаживая зарубцевавшиеся растяжки на плече любимой. Юстина скривилась — при мысли о понедельнике ей всегда делалось дурно, и, неловко обхватив следующий блинчик дрожащими пальцами, проговорила с набитым ртом: — Придётся немного похудеть. А не хочется. Хотя всё это прокормить не так-то просто, — запачканная маслом рука под восхищённым взглядом Брунхильд скользнула по животу, оставляя масляную блестящую полосу. — Не просто, но пока что возможно, не переживай, — успокоила её Брунхильд, нежно заталкивая в губы Юстины блинчик, блестящий от сиропа. Та довольно зачавкала, и как только во рту освободилось немного места, чтобы язык мог свободно пошевелиться, пробормотала шутливо: — Ты меня закармливаешь. Точнее, раскармливаешь. — Мы с твоим желудком сообщники, — фыркнула Брунхильд и слизнула со щеки Юстины сладкую каплю. Блюдо немного остыло, и она пододвинула его ближе к Юстине, не удержавшись, чтобы не погладить мягкое рыхлое пузо, неподвижно лежащее на холодной простыне. От одного прикосновения к этой неохватной мягкости Брунхильд охватывал прилив нежности — она прижалась щекой к боку Юстины и прошептала умильно: — Так бы и съела, какая же ты чудесная. Юстина неловко потянулась к блюду, и, сцапав блинчик, скорчила рожицу: — Ну, во мне, кроме жира, ничего нет, это невкусно. Кстати, можно, ты погладишь меня? Так вкуснее. От этого предложения Брунхильд не могла отказаться. Будь её воля, она затискала бы Юстину до смерти — так было приятно прикасаться к ней. И хотя Юстина так же сильно любила нежные касания Брунхильд, каждый раз просила этого, зная, что любимая не решится дотронуться первой. — С превеликим удовольствием. Только повернись немножко, будет удобнее. А блюдо держи, оно остыло уже, — Дождавшись, пока Юстина неуклюже повернётся на тесной кровати, Брунхильд поставила блюдо ей на живот, в удобное местечко между развалившихся грудей, и села напротив, упираясь коленями в нежный низ живота. Замирая от интимности момента, Брунхильд уложила одну руку Юстине на живот, под грудь — и тут же почувствовала, как ладонь затянула мягкая и теплая пучина — словно погружаешь руки в податливое тесто. Другая рука скользнула на бок, перебирая плотные складки — они лежали друг на друге как пухлые, сочащиеся маслом оладьи. Другой бок Юстина поглаживала сама, пытаясь раздразнить любимую, хотя это было не нужно — каждый раз, прикасаясь к ней, Брунхильд каменела от возбуждения. Вдобавок Юстина беззастенчиво и удобно развалилась перед ней, так что перед Брунхильд открывался прекрасный вид на шумно вздымающийся живот и груди — две тяжелые подушки, расчерченные синими венами. Гладить Юстину было сплошным наслаждением — столь нежной казалась её кожа, растянутая до предела — там и сям на колышущихся мешках рук любимой, поедавшей блинчики, Брунхильд видела красно-белые зигзаги растяжек, по которым так и хотелось провести. — Ты у меня такая хорошенькая, — едва слышно выдохнула Брунхильд, прижимаясь ухом к животу счастливо урчащей Юстины, туда, где сразу под грудью уютной полкой выпирала верхняя складка, и пощекотала, любуясь тем, как собственные короткие пальцы глубоко уходили в белую плоть. Юстина хихикнула, едва не давясь блинчиками. Она боялась щекотки — тонкая кожа резко реагировала даже на мимолетные прикосновения, а Брунхильд завороженно слушала, как лопаются пузырьки газа в кишечнике любимой. От возбуждения глаза Брун напоминали два блестящих стеклышка, и Юстина, чуть испугавшись, весело её окликнула: — Ты заснула? Кто-то же собирался меня погладить! Брун встрепенулась, поднимая голову с живота Юстины, куда более мягкого, чем любая подушка, и спохватилась: — О, слушай, так давай совместим приятное с полезным. Я как раз принесу салфетки влажные, чтоб ты освежилась. Заодно и поглажу. —Это будет восхитительно! — обрадовалась Юстина, отчего её неимоверный живот заходил ходуном. — Только у меня руки жирные, ещё заляпаю. Но всё равно, неси, я тебя подожду и пока не буду есть. — Хорошо, — Брунхильд незаметно стащила уцелевший от сиропа блинчик — сладостей ей хватало и на работе — и бросилась на кухню. Там, в шкафчике под раковиной, точно лежали влажные салфетки. Брун даже обрадовалась возможности немного передохнуть от созерцания любимой. Конечно, чем любимого человека больше, тем лучше, но порой Юстины становилось слишком много. Брунхильд просто не находила в себе сил любить эту красоту достаточно сильно! Немного успокоившись, она нашла салфетки и вернулась, пытаясь сухо оглядеть Юстину, которая снова привалилась к стене и с наслаждением облизывала пальцы. Так и есть — даже в темноте видно, что она успела перемазаться сиропом. И тут Брун уже не могла с собой совладать. — Грязнуля моя, — проворковала она, слизывая каплю сиропа со щеки Юстины. Та застыла от удивления, не успев донести блинчик до рта, отчего на живот тут же шлепнулась тягучая капля. Брунхильд счастливо вздохнула, как будто возилась с маленьким ребёнком: — Давай я займусь животом, а ты пока ешь. Как закончишь, как раз руки и лицо останутся. Стараясь смотреть на Юстину как можно более отстранённо, чтобы снова не возбудиться, Брун вытащила салфетку, и, осторожно приподняв низ живота, испещренный ямками целлюлита, принялась методично протирать горячее, мокрое от пота подбрюшье. Долго сохранять невозмутимое лицо оказалось невозможно — Брун расплылась в улыбке, почувствовав под пальцами нежную тёплую плоть, и специально водила салфеткой как можно медленнее. Хотела насладиться. Она протирала все складки Юстины каждый вечер, и каждый вечер мечтала, чтобы этих складок стало ещё больше — чтобы удовольствие никогда не заканчивалось. Поэтому Брун любимой в еде никогда не отказывала. А Юстина всегда давала ей гладить себя, сколько угодно — ведь это ей нравилось. Она довольно мурлыкала, нежась под заботливыми руками Брунхильд, и нарочно ела как можно неряшливее. — Вот теперь мне очень хорошо, — протянула Юстина, размазывая по животу лишний сироп, — ты никогда не подумывала стать массажистом? Брун задумчиво подтерла упавшую на грудь любимой каплю и удивлённо переспросила: — Массажистом? Нет, не хочу. У меня ты есть, других массировать не так приятно. А ты мягкая и родная. — И тебе не тяжело мять меня так, как будто я кусок теста? —продолжала спрашивать Юстина тоном журналиста на пресс-конференции. — Руки, наверное, устают от этого. Она показушно ткнула себя в бок, оставляя жирное пятно, тут же стертое умелыми руками Брунхильд, которая беспечно ответила: — Ну, немного устают, да. Но это не страшно. Наоборот, ты как антистрессы, и даже лучше. Как погладишь, сразу весь негатив из головы улетучивается. Она отбросила салфетку, и, закончив с нижней частью живота и бёдрами, преданно взглянула на жующую Юстину. Щёки у той были круглые, как у хомяка. Она громко сглотнула — в исполнении другого человека это звучало бы отвратительно — и, уставившись на ещё полное блюдо пустыми от сытости глазами, пробормотала: — Тогда это очень хорошо. Мне как раз больше всего мне нравится, как ты гладишь меня, когда меня прямо распирает от сытости. Почему-то в таком состоянии это ещё приятнее. Жаль только, я ещё не наелась. — Желудок и кожа растягиваются, поэтому все ощущается лучше… — объяснила Брунхильд, пытаясь обнять необъятные телеса, — как сильно надутый воздушный шарик, хех. Она замолчала, принимаясь бережно тереть верхнюю часть живота, испачканную сиропом и маслом, в то время как Юстина шумно отдувалась, разделываясь с последними блинчиками. Брун похвалила себя за решение сделать не во всю сковороду, а крошечными, как панкейки. Юстине, которая жадно чавкала, забывая порой подтирать масло с губ, они скорее всего казались слишком маленькими, чтобы наесться — обманываясь размером блинчиков она могла бы съесть два таких блюда и попросить ещё. И Брун не подумала бы отказать ей. Ведь в их мире сбросить несколько лишних килограммов было так же легко, как съесть один блинчик. — Во-от, именно так, — простонала Юстина, закатывая глаза не то от удовольствия, не то от сытости, пока Брунхильд гладила её уже машинально, изредка застревая на глубоких складах посередине и ближе к бокам, — как ты этому научилась? — У меня просто отличный учебник, — рассмеялась Брун, щекотя чистое брюшко, и перешла на серьёзный тон, — по твоему лицу видно, когда нравится, а когда нет. По реакции. Ну и еще примерно представляла, как это должно быть. К тому же у меня есть большой опыт в массировании — помнишь, какие бёдра у Руфины? — Помню-помню, — Юстина тоже посерьёзнела, воскрешая в памяти надутое лицо Руфины со строго сведёнными тонкими бровями. Обе девушки до сих пор немного ревновали Брун друг к другу, но каждый раз при встрече всё старались померяться объёмами. После того, как Брун наконец-то сделала свой выбор, обеих разнесло вширь. Но Юстина толстела от счастья, а Руфи — от тоски. Однако и Юстина, и Брун молча надеялись, что Руфина когда-нибудь найдет себе достойную половинку. Но последнее время, встречаясь с Руфиной, они отмечали, с какой страстью та поглощает шоколадные пирожные, и таинственно улыбались друг другу. Свою половинку Руфи нашла давно — и оказался этим счастливцем шоколад. По крайней мере, он отвечал Руфине полной взаимностью, и Брун могла поклясться, что это самые здоровые и трогательные отношения, которые ей приходилось наблюдать. Юстина к шоколаду относилась спокойно, но всегда, приходя в «Сладкие облака», где Руфи по-прежнему работала, оставляла ей на чаевые плитку молочного. В это время застонала сама Брун — от наслаждения. Она сама умещалась не во всяком кресле, но свои объемы не вызывали у неё того восторга, с каким девушка смотрела на формы возлюбленной. Да и типаж женщин с широкими бедрами редко вызывал у Брун вожделение. И Юстина об этом догадывалась. — Наверное, чем толще я становлюсь, тем тебе приятнее трогать меня, — лукаво предположила она и получив в ответ утвердительный кивок, попросила: — Можешь тогда размять мне поясницу, а то очень тяжело… Подберешься? Брунхильд с сомнением окинула воздвигнувшуюся перед ней гору жира в человеческом обличии: — Придется тебе чуть приподняться. Давай помогу. Брун часто думала, будто Юстина специально притворяется беспомощной, но сейчас, когда помогала ей развернуться, поняла, какая на самом деле её любимая неуклюжая. И странно — эта беспомощность восхищала Брун ещё больше, чем формы любимой. — Вот так, молодец. — Она в задумчивости положила руки на поясницу Юстины, вернее, куда-то вниз широкой складки, опоясывавшей талию, и замерла, любуясь сладким видом ягодиц и ямочек внизу спины. Только потом заметила, что не слышит чавканья, и напомнила: — А ты, кстати, кушай, кушай. — Я передохну немножко, — нерешительно вздохнула Юстина, —просто когда спина ни на что не опирается, это немного неудобно. И я всё съела… — Вот и молодец. Сейчас обратно сядешь, сладкая моя, я только вот эти мышцы разомну… — заверила её Брунхильд, деликатно разминая крепкими пальцами слой жира, под которым где-то глубоко терялись слабые, но натянутые мышцы спины. — Может быть немного неприятно, извини. У тебя напряжение тут чувствуется. Нужно в другую позу тебя положить. — На спине лежать тоже неудобно, — скуксившись, предупредила Юстина и мечтательно заметила, — зато если сидеть, и несколько мягких подушек под спину, то совсем хорошо, — она игриво выгнула шею, щекоча лицо Брунхильд мягкими волосами. — Принести еще подушек? — Брун положила руки на жирный загривок, разминая похрустывающие кости и мышцы. — Да, пожалуйста. Ой, что ж у меня так всё хрустит, прямо как сухарик! — смешливо воскликнула Юстина и прибавила томным шёпотом: — А представляешь, что будет, если я потолстею ещё больше? — По-моему, больше уже некуда, — чуть насмешливо осадила её Брун. В глубине души ей хотелось этого так же сильно, как Юстине, отчего та пылко возразила, пытаясь повернуться: — А по-моему, есть куда. У меня же даже ещё живот не свисает с колен, когда я сижу! — Хорошо так говорить, когда о тебе заботятся, — хихикнув, вздохнула Брунхильд и продолжила наминать плечо Юстины, как тот самый антистресс, — но я бы всё же хотела, чтобы мы с тобой могли хоть изредка гулять. Пусть даже очень медленно. Набери ты ещё пятьдесят кило, я бы тебя в дверь не смогла бы пропихнуть, — она усмехнулась и задумчиво протянула, — но если ты очень хочешь, я, в теории, смогла бы раскормить тебя до каких угодно пропорций. Только не хочу, чтобы тебе плохо было. Всё же, быть прикованной к кровати гораздо хуже, чем двигаться вперевалку. Она с силой размяла плечи поникшей Юстины и, отставив пустое блюдо на столик, откинулась назад со словами: — Ну, всё. Лучше? — Лучше. — тихо ответила Юстина, охнула, снова прислонясь к стене спиной, и спросила, пока Брун заботливо подтыкала ей за спину свою подушку: — А всё же, если бы я стала такой толстой, как бы мы с тобой жили? — Понадобились бы какие-то специальные штуки, — задумчиво протянула Брунхильд, — Знаешь, типа крана-подъемника, он к потолку крепится. Я такие видела в магазине товаров для дома. В спальне, ванной с туалетом такие поставить. А тебе коляску купить тогда. Чтобы можно было поднять, ты бы села в коляску, а дальше куда нужно. Пандус у нас есть в подъезде, так что там без проблем с коляской. Главное крепкую купить. Ну или скутер, как у Руфины. — Хлопотно, наверное, будет… — немного недовольная таким будущим, Юстина покачала головой, но тут же потрепала растрепанную голову Брунхильд, лениво склонившей голову ей на живот, и поинтересовалась: — А как ты меня представляешь, если я растолстею ещё больше? Как раз на пятьдесят килограммов? — Лицо совсем с шеей сольется… — сонно предположила Брунхильд, и перевернулась на спину, чтобы протянуть руку и пощекотать складки подбородка довольно зажмурившейся Юстины. — Щёки обвиснут, подбородки на груди будут лежать. У тебя грудь по сравнению с животом небольшая, но я даже боюсь представить, какого размера она станет. Таких лифчиков в природе не существует, да ты их и так не носишь. Да и никакое белье не налезет тогда, все живот скроет — отрастет до пола. Пальцами ты особо не подвигаешь тогда, будут просто сардельки такие из ладоней торчать. Сомневаюсь, что это будет красиво, хотя у тебя и сейчас личико очень милое. — И ты тогда кормила бы меня с рук? — предположила Юстина, просияв, даже скрывшиеся в щеках глаза заинтересованно заблестели. — Без этого никак, — обнадежила её Брунхильд, — но если захочешь, то купим даже воронку со шлангом, чтобы тебе и жевать не пришлось. Хотя, это можно и сейчас обустроить. — Это было бы прекрасно, — рассеянно пробормотала она и, прикрыв глаза, тихо заметила: — И всё же, знаешь… Я люблю свой жир. Может быть, даже сильнее, чем тебя, — Юстина нежно приподняла обе груди, давая замершей возлюбленной посмотреть, как они тяжело шлепнулись обратно, заставив задрожать массивные складки живота. — И мне делается очень приятно, когда ты в шутку ругаешь меня за то, что я такая обжора. Мне кажется, в жизни нет большего счастья, чем есть и жиреть, — девушка со всей силы закусила губы, и Брун догадалась, что Юстине сейчас так же хорошо, как ей. — Я ведь только этим и занимаюсь, когда прихожу домой, — лукаво прибавила она, поглаживая складку на боку. — Ты ещё так заботливо за мной ухаживаешь. Я постоянно боюсь сорваться. Не будь рядом со мной тебя, я бы не смогла удержаться перед всей едой, какая только есть на свете. — О да, я знаю тебя, — Брун резко поднялась, садясь рядом, и перехватила руку Юстины наверное, слишком сильно, и завтра на нежной коже наверняка проступили бы синие пятна, — продолжай. — Вчера у меня лопнули джинсы по заднему шву, — напомнила Юстина. Слегка нахмурившись, она рассеянно поглаживала необъятный живот кончиками пухлых пальцев. Этот нескромный жест любви к своему телу давно вошёл у неё в привычку. — И пока ты зашивала дыру, я за тобой наблюдала. И ела печенье. Обойтись одной штучкой я, разумеется, не смогла — надо было опустошить весь пакет! — прибавила она чуть возмущённо и ткнула Брун в бок. — А ты ещё так счастливо улыбалась! — Не могла перестать радоваться твоему аппетиту, — простонала она, боясь с желанием задрать подол сорочки и выпустить пар прямо на глазах любимой, которая продолжала в шутливой ярости: — Словно ты не видишь, что от бесконечных трапез я становлюсь толще день ото дня. Как будто ты не знаешь, что я после работы проезжаю мимо своей любимой забегаловки, и оттуда возвращалась домой настолько сытая, что обед и ужин ты запихиваешь в себя насильно. — А взять себя в руки ты не можешь, хотя надо бы, — парировала Брун, дрожа от возбуждения, и сгребла полную горсть плоти и у Юстины на животе, — и так уже расплылась, что самой противно. — Да, господи, — прошептала Юстина, чувствуя, как к глазам подступают слезы радости. Стоило ей начать думать о том, какая она ленивая, жирная и безвольная, между ног, там, куда девушка давно не могла дотянуться, становилось мокро и тяжело. Вдобавок появлялся невозможный аппетит — Юстине хотелось съесть как можно больше, запихать в рот первое попавшееся, есть столько, пока желудок не начнёт трещать — и всё это ради того, чтобы стать ещё толще, ещё слабей и беспомощней. Вот только все блинчики она уже съела, а отвлекать Брун от их совместной медитации было бы преступлением. — Когда-то ты была совсем стройной, — произнесла Брун назидательным тоном, — в мире бумажных денег тобой бы восхищались. А сейчас тебя так расперло, что ты совершенно потеряла форму. Сплошные складки, — процедила она сквозь зубы, оглядывая млеющую Юстину сверкающими глазами, — выпуклости, перетяжки и округлые линии. — Я и сама понимаю, что слишком разжирела, — подхватила Юстина, ерзая на кровати, — особенно в такие моменты, когда сижу за столом и понимаю, что есть как-то трудно и утомительно. Я же не могу придвинуться к столу, как все люди. Живот слишком мешает, упирается в стол. А ты же ещё с таким упорством пичкаешь меня мучным, жирным и сладким, словно хочешь довести меня до смерти. — Я всего лишь хочу помочь тебе стать толще. В тебе же ещё даже двухсот пятидесяти нет, — ехидно возразила Брун, издевательски сощурив глаза. — И я знаю, как тебе становится хорошо, когда дома можно развалиться на кровати, мять, перебирать и гладить весь этот жир, пока ты не закричишь от боли и возбуждения… — Да, — Юстина сдула со лба прилипшие мокрые волосы. Она распалилась, взмокла, но, краем глаза замечая восхищенный взгляд Брунхильд, принималась шумно дышать. Сердце колотилось как сумасшедшее. Между ног всё хлюпало — так приятно оказалось ругать себя вслух. Некоторое время девушки молчали, приходя в себя. Напряженная боль понемногу уходила из судорожно сжимающихся чувствительных щёлочек. — Теперь ты точно не будешь меня будить с просьбой приготовить ещё что-нибудь? — не раскрывая глаз, уточнила Брун, когда немного остыла. Юстина отрицательно покачала головой, внимательно глядя на Брун, и хихикнула: — Конечно нет. Я наелась. А ты такая смешная, когда так говоришь, прямо как папа. А ведь мы с тобой почти ровесницы. — У меня и не получается любить тебя по-другому, — честно призналась Брунхильд, вытягивая из-за спины Юстины влажную подушку. — К тому же ты у меня такая беспомощная, как ребенок. Юстина фыркнула, грузно заваливаясь на бок — кровать от столь резкого движения всё-таки скрипнула — а Брунхильд осторожно пристроилась рядом, по привычке обнимая любимую со спины. Спереди просто не получалось подобраться. Брун удобно уложила ладонь между двумя складками, которые перетекали со спины на живот и расплывались перед Юстиной на простыне. Да, она действительно любила Юстину скорее не как женщину, а как прожорливое балованное дитя, но это была любовь, пусть о её неестественной природе Брун никогда не задумывалась. Просто именно этот человек оказался ей всего дороже на свете. — А ты лучше, чем папа, — сонный голос Юстины вдруг отвлек её от нежных мыслей. — И чем же? — сонно ответила Брунхильд, утыкаясь носом в шелковистые волосы на затылке любимой. — Ты не заставляешь меня есть, когда мне не хочется. — И только за это ты меня любишь? — Брун ненадолго почувствовала себя немного обиженной. — Нет. Много за что. — Юстина зевнула, не находя сил перевернуться. — Но я тебя люблю, ты ещё помнишь? — Помню, — прошептала растроганная Брунхильд совсем тихо. — И никогда не забуду. Она покрепче прижалась к Юстине и заснула с мыслью, что завтра отведет любимую в «Сладкие облака», чтобы ненадолго воскресить тот день из школьных лет, когда они обе даже не подозревали, что полюбят друг друга. И Юстина — Брунхильд точно это знала — была бы совсем не против.