Облака из сахарной ваты

Юстина всегда безраздельно доверяла родителям и считала, что хранить от них секреты — глупо и неприлично. Но с тех пор, как она поверила Устину свою тайну, прошло почти полгода, а отцу девушка так ничего и не рассказала. В глубине души она немного побаивалась Манфреда. Всё-таки, он был строже, и Юстина стеснялась сплетничать с ним о своих девичьих штучках — для этого был Устин. Однако за Устином дома закрепилось прозвище болтушки — хранить секреты он не умел совершенно. Едва услышав что-то новенькое, он разбалтывал новость в одно мгновение. Манфред вздыхал и говорил, мол, это все губительное влияние провинции, где Устин вырос, а, возможно, и дурной пример взрослых — главой семьи Ланзо была госпожа Коринна, чей язык наверняка можно было использовать вместо помела. Поэтому Юстина постоянно тряслась, будто Устин в любой момент мог рассказать Манфреду её драгоценный секрет — девушке упорно казалось, что отец не одобрит её отношений с Брун. Ведь та была девушкой. Хорошей, доброй, веселой, замечательной — но одного пола с Юстиной. У юной Кэйсер этот факт выбивал почву из-под ног, хотя Устин и Манфред никогда не скрывали от неё своих чувств, да и в столице однополые браки были нормальным явлением. Нет, свои чувства к Брун Юстина приняла спокойно — возлюбленная казалась ей близкой подругой с некоторыми привилегиями. Ни до чего серьезного у них за эти месяцы не дошло, но девушка побаивалась говорить о ней отцу — Манфред, должно быть, до сих пор считал её гетеро. Он никогда не разговаривал с дочерью об ориентации, предлагая таким образом ей самой разобраться — но не учёл природной нерешительности Юстины. После ссоры с Баптистом девушка делала пока ещё очень робкие шаги в самостоятельной жизни и постоянно спрашивала у Манфреда совета по самым глупым, на первый взгляд, житейским мелочам. Что она тогда могла решать со своей личной жизнью? Себе Юстина не верила и наивно полагала, будто к родителям можно обращаться с любыми вопросами. Оказывается, делиться с ними стоило далеко не всем — но отцу и Устину девушка по-прежнему доверяла больше, чем своей любимой Брунхильд. Однако держать в неведении отца ей казалось постыдным — хотя Устин давно мог проболтаться. Вот он как раз молчал с поразительным упорством, и Юстине не оставалось ничего, как рассказать отцу всё самой. Она припарковала машину у здания банка, где Устин, став карточкой, целых пятнадцать лет назад получил от Манфреда свои первые лишние килограммы — Юстине сегодня предстояло получить последние десять кило — и тяжело вздохнула, расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки, которая невыносимо сдавливала массивный второй подбородок, мешая дышать. За четыре месяца отец перевёл ей сорок тысяч граммов и забыл о проблемах со сном, а вот для Юстины эти килограммы обернулись неожиданными проблемами. Благодаря опрометчивому решению отца похудеть она набирала вес слишком резко, отчего не успевала привыкнуть к своим габаритам — неуклюжесть и медлительность постоянно оборачивалась неприятными историями. Юстина с непривычки задевала бедрами все углы, сшибала животом кружки и мелкие предметы со столов, а недавно, заходя в судейскую канцелярию, чуть было не застряла в дверях — к счастью, оказавшаяся рядом коллега протолкнула её в кабинет и впредь попросила быть осторожнее. Юстина с радостью бы следовала этому совету, но как, если из-за тяжёлых грудей, выпирающего вперёд и свисающего к коленям живота она даже своих ног не видела? Нет, свои новые формы Юстина любила до самозабвения и всячески старалась их сохранить. Но вот только после каждого перевода жить девушке становилось всё труднее. Самые простые действия, которые люди вполовину стройнее совершали, не задумываясь — встать, одеться, устроиться за столом, наклониться, в конце концов, донести ложку до рта — превратились для неё в одно сплошное мучение. Когда рядом оказывалась заботливая Брун, становилось немного легче — и Юстина боялась, что вскоре не сможет обойтись без её помощи. Мысли о сегодняшнем будущем, где она набрала ещё несколько килограммов, приводили девушку в ужас. Ведь остановиться она бы при всём желании не смогла. Может, Юстина не страдала бы так, если бы набирала вес самостоятельно, а не решилась помочь отцу. Ведь, получив первые десять килограммов, она стала набирать вес с бешеной скоростью, которой отнюдь не обрадовалась — помимо отцовых переводов новые килограммы прибавлялись сами собой. Такой был побочный эффект от новых денег. Устин тоже стал быстро поправляться, когда стал карточкой. Но он, в отличие от Юстины, мог сжать свою волю в кулак. После операции на поджелудочной у него даже хватило сил ограничить себя в еде на несколько дней. А Юстина, невзирая на новые проблемы, продолжала сметать всё, что видела. С трудом выбравшись из раскаленной машины, Юстина прищурилась на солнце и оправила пиджак, который на удивление свободно сидел на раздавшихся вширь плечах — девушка специально брала его «на вырост» и надеялась, что последние десять кило точно в него влезут. Минутная передышка — и Юстина направилась к лестнице. Утеряв лёгкость движений вместе со стройностью, Юстина возненавидела лестницы. В этой было всего три ступеньки, но каким испытанием оказалось поднимать ноги, чтобы преодолеть их! Юстина и на ровной поверхности быстро выбивалась из сил, отчего уже несколько месяцев раздумывала, не перейти ли на какое-нибудь более комфортное средство передвижения. Мысль эта казалась ей очень соблазнительной — но Юстину останавливало одно. Оседлав скутер или кресло с колесами, она бы окончательно потеряла контроль над своим аппетитом, который с каждым днём требовал всё больше — девушка едва удержалась, чтобы не взять в автомате при входе шоколадный батончик. Перед встречей с отцом она немного нервничала, а сладости помогали гораздо лучше успокоительных. Манфред уже ждал её — и, заметив в другом конце коридора неуклюже переваливающуюся фигуру дочери, улыбнулся и показал на свободное место рядом с собой. За эти пять месяцев он изрядно похудел и не мог нарадоваться своему почти что стройному по новым меркам телу. Манфред больше не засыпал посреди разговора, не задыхался, пройдя пешком несколько метров, и наконец-то избавился от постоянного чувства голода, который получалось задавить только отвратительно огромным количеством еды. Но все эти проблемы одновременно свалились на Юстину — она и раньше была слабенькой, но сейчас Манфред боялся за неё ещё больше. И хотя собственное тело мешало ей двигаться, Юстина, даже запыхавшаяся и красная, выглядела очень довольной. Мужчина всегда радовался её счастью, однако сомневался, сможет ли это колоссальное создание уместиться на скамье рядом с ним. — Привет, пап, — ответная улыбка вышла неловкой. Юстине было непривычно видеть отца таким почти что стройным. Сегодня Манфреду предстояло лишиться последних десяти килограммов из оставшихся от былого величия ста двадцати, и Юстине сделалось совестно — она привыкла считать себя маленькой и худенькой рядом с родителями, и сейчас ощущала себя едва ли не вдвое больше, чем отец. Ощущение выходило не из приятных. Она громко засопела, рухнув на скамью, и густо покраснела, почувствовав на себе взгляды скучающих посетителей. Люди, бывшие даже ещё толще, не осуждали девушку в очках — за двадцать лет, с тех пор, как из оборота изъяли бумажные деньги, все забыли, что над толстыми можно прилюдно шутить. — Как чувствуешь себя? — Манфред заботливо подвинулся, скромно сжавшись на самом краю длинной скамьи, и предупредил, что очередь к банкомату сегодня долгая. В их мире подобное ожидание ничего особенного не представляло — процедура перевода была долгой, зато обеспечивала похудение без мешков обвисающей кожи и набор веса практически без растяжек. У Юстины и без этого достаточно имелось красных зудящих рубцов. — Запарилась, — она окинула рассеянным взглядом соседей по коридору и охнула, пытаясь поудобнее устроить живот на сдвинутых коленях. — Жарко сегодня. Манфред понимающе кивнул уставшей дочери и осторожно коснулся её мягкого бока. Размеры Юстины немного его ужасали — казалось, ещё немного, и её живот, этот тяжёлый мешок жира, тщательно заправленный в брюки, будет свешиваться через край. У него никак в голове не укладывалось, как его маленькая худенькая дочурка успела так вырасти. Юстине и самой не очень-то в это верилось. Она взяла с соседнего столика листовку и принялась ей обмахиваться в тщетных попытках разогнать пыльный застоявшийся воздух, от которого мучительно горели щёки. Разговаривать в очереди никогда не выходило, но и молчать целый час тоже не хотелось. Манфред выглядел напряжённым, и Юстина от всего сердца хотела его отвлечь хоть чем-нибудь. Что она могла рассказать, лишь бы он забыл о предстоящей болезненной процедуре? Вот бы Устин тоже был здесь… Он всегда умел вовремя остудить Манфреда, если тот распалялся в споре. Юстина тоже владела некоторыми убедительными приёмами, однако откровенный разговор начала нерешительно — дотронулась до плеча отца и тихонько позвала: — Пап… Можно я тебе кое-что скажу? Манфред тут же ласково взглянул на неё, обрадовавшись поводу хоть как-то заполнить скучное молчание, и на мгновение нахмурился, увидев, как пальцы Юстины нервно топтались по бедру, обтянутому полосатыми брюками. Бедро было чуть потоньше в обхвате, чем весь Манфред, а пальцы походили на мягкие зефирки, нанизанные на палочку. И цвет у них был такой же — бело-розовый. — Да, моя вафелька, — отозвался мужчина, стараясь понизить свой громоподобный голос до едва различимого шёпота. — Что случилось? Он взял мягкую безвольную ручку дочери в свою, с тревогой приглядываясь к тому, как она взволнованно поджала губы и стыдливо отвела взгляд — смотреть отцу в лицо у неё редко получалось, и Манфред в такие моменты всегда упрекал себя, что природа обременила его столь тяжелым взглядом. — Я хотела сказать, что у меня теперь появился по-настоящему любимый человек. Понимаю, очень вовремя, но мне казалось, что ты обидишься, если я буду скрывать, — виновато призналась Юстина, и глаза её заблестели. Первый шаг уже сделан, остаётся только идти вперёд. Это-то самое страшное. — Почему же обижусь? — добродушно парировал Манфред и радостно взглянул на дочь. — И кто этот парень? Правильно же понимаю, что это не Баптист? — Нет, не Баптист, — Юстина фыркнула и снова до боли прикусила губу. Девушке хотелось, чтобы рядом сейчас оказался Устин, который бы ободряюще кивнул ей и всё объяснил, но пришлось говорить самой: — Ты правильно всё понимаешь, кроме одного. Это не парень. Сказав это, она крепко зажмурилась, лишь бы не расплакаться, и втянула голову в плечи, ожидая кары небесной. Но Манфред на удивление растерянно произнёс: — Но… Как? Ты не говорила, что тоже, как и мы с Устином… В его добром голосе явственно слышался шок. Манфред всегда считал, будто Юстине нравятся парни — с девочками она никогда не водилась. Но девушке нужно было ещё собраться с силами, чтобы не сбить отца с мысли и не рассердить его. Манфред в последнее время сделался вспыльчивым — возраст сказывался, да и сердце у него пошаливало. Врач, когда назначал такой радикальный способ лечения сонливости, попросил Юстину беречь его. — А я ещё хотел понянчить внуков… Ну да ладно… — донёсся до неё тихий, разочарованный вздох. Но Юстина выдохнула с облегчением и разжала кулаки. Выходит, он был не против неожиданных новостей об ориентации дочери, но слова о внуках немного вышибли у Юстины линолеум из-под ног — про детей отец с ней никогда не заговаривал. Наверное, считал её с Устином всё ещё маленькими. — Кто она и как вы познакомились? — Манфред честно старался придать грозному голосу побольше мягкости, но шока всё равно не мог скрыть. Увы, он всегда отличался консервативными взглядами, и Юстина не смогла сдержать усталого вздоха: — Я тоже была удивлена, пап, когда она мне призналась, и когда я поняла, что испытываю к ней то же самое. Не меньше, чем ты сейчас. Но это правда, мне нравится девушка. Это Брун, подруга моя. Она оператор в кондитерской, где как раз Баптист работает, я тебе говорила. Звонки принимает, заказы оформляет, всё такое, — сбивчиво пояснила она. — Мы сначала дружили, а потом постепенно полюбили друг друга. Но я ей уже призналась. Вот так. И если ты боишься, что у меня с ней не получится детей, то можно же взять сиротку, — прибавила девушка и неловко улыбнулась, наконец мельком оглядывая отца. — Правда, я к детям ещё не готова. Юстина испугалась, заметив, как он, до этого кивавший на каждое её слово, вдруг посерьёзнел и даже строго нахмурился на слове «оператор». Но усилием воли Манфред вернул на лицо обычное спокойное выражение и дружелюбно ответил: — Я же не настаиваю на детях. Уж тем более прямо сейчас. Да и не знаю, можно ли, раз твоя бывшая одноклассница работает оператором, — он снова вернулся к менторскому тону, который заставлял бедное сердце Юстины биться ещё сильнее. — Ваша история, конечно, очень романтичная, и как писатель, я восхищён, но как твой отец, я обеспокоен, — он вновь взял её за руку, словно надеясь таким образом звучать более доходчиво. — Извини, но твоя девушка занимает не самую достойную профессию. Я не говорю, что она работает в плохом месте: я был в «Сладких облаках», и это очень приятное заведение. Но я боюсь за ваше с ней материальное состояние. Ты столько лет со школы с ней не общалась, так что откуда тебе знать, насколько она честна с тобой? Не станешь ли ты жертвой обмана? И даже если нет, то как вы будете жить? Тебе одной будет очень сложно содержать и себя, и её, — сжавшись под потоком вопросом, Юстина почувствовала, что голос отца к концу речи звучал почти грозно. Так он говорил, только если злился. Как она могла на это ответить и не разозлить отца ещё больше, да к тому же на глазах остальных посетителей банка? Юстина обиженно закусила дрожащую губку, зажмурилась на мгновение, представляя добрый взгляд Устина и его мягкий ласковый тон, и попыталась оправдаться, включив такой же строгий голос: — Пап, извини меня, но ты до сих пор живёшь в старом измерении. Брун получает гораздо больше, чем я. У всех, кто работает в общепите, зарплаты очень большие. И мы вовсе не собираемся жить вместе. Просто встречаемся! Увы, Манфред отличался редкостным упорством, и, полностью убежденный в своих словах, возразил: — Сейчас нет, но если всё так, как ты описываешь, то когда-нибудь будете. И да, может, я и живу по старым мыслям, но разве для работы оператора нужны такие знания, какие есть у тебя? — Да, такие знания ей не нужны! — глухо выкрикнула готовая заплакать Юстина. — Но это не отменяет того, что она хороший человек! Она шумно задышала, чувствуя, как заходится сердце в истерической дрожи, и на мгновение возненавидела собственную беспомощность, которая мешала ей вскочить с места и убежать. Манфред, ощущая безнадежность своих аргументов перед женскими слезами, растерянно приподнял брови, а Юстина, отдышавшись, вспомнила про козырь, который бы точно сработал, и выпалила: — Зато у Брун есть работа, а Устин, когда с тобой познакомился, вообще был по сути бездомным! И тебя это не остановило! Почему же ты не хочешь дать мне жить, как я хочу? Ты же сам говоришь, что я уже могу распоряжаться своей жизнью и не спрашивать у тебя разрешения на каждый шаг! — Тише-тише, — осадил её Манфред, не готовый к такому предательству, и в раздумьи почесал затылок, подыскивая мысль получше. — Я просто не хочу, чтобы ты мучилась, как мы с Устином в молодости. Пойми, я не против того, чтобы ты любила девушку, но я опасаюсь за ваше с ней будущее! — склонясь к ушку Юстины, он старался унять взволнованный голос, сделать его помягче, и потянулся утешающе обнять дочку. У него получилось лишь слегка потрепать складки на спине девушки, но этого хватило, чтобы та немного расслабилась. Однако взгляд её стал холодным и неприятным, как лёд из воды от сосисок. — А почему ты тогда не опасался за мои отношения с Баптистом, у которого денег вообще нет? — подозрительно прищурившись, спросила Юстина и посмотрела оторопевшему отцу в переносицу. — Потому, что он мужчина? Или потому, что он брат Устина и я должна общаться с ним только из вежливости? Выходит, тогда ты о деньгах не думал?! А когда я стала с ним жить, ты отнёсся к нему ещё более скептически, но при этом считал, что мне постоянное соседство сорокалетнего, между прочим, мужчины, будет мне полезным! Она всхлипнула и дрожащей рукой потянулась в карман за бумажными платочками. — Я был неправ, признаю. — Манфред виновато кашлянул и, опередив дочь, промокнул ей нос, как делал, когда она была маленькой. — Видно, искать своё счастье самостоятельно теперь традиция в нашей семье. Мы же с Устином тоже без помощи родителей нашли друг друга, и писать когда-то давно я тоже начал сам, — задумчиво произнес мужчина и машинально попытался обнять Юстину, хотя в его объятиях она давно не помещалась. — Прости. Я переволновался, и наговорил тебе всякого о твоей возлюбленной, хотя даже не знаю её. Но я приму это. Он заискивающе взглянул на дочь исподлобья, и, скомкав влажный платочек, предложил: — Давай сейчас ты мне снова об этом расскажешь, как будто ничего не было, и я отвечу по-новому. А потом расскажешь поподробнее о твоей девушке? Манфред говорил очень ласково, осторожным, извиняющимся тоном, и Юстина скоро смягчилась. Она редко видела, чтобы отец чувствовал себя так неловко, и видеть его таким ей не нравилось. — Ты и так про неё всё знаешь, — мягко ответила Юстина и чуть улыбнулась, когда отец кивнул ей. В самом деле, о своей подруге Юстина рассказывала столько, что Манфред, обладавший бурной фантазией, часто думал, будто давно знает Брунхильд. По рассказам Юстины эта добрая, заботливая, щедрая девушка с колечком в носу, очень похожая на него самого, нравилась Манфреду так же сильно, как его собственная дочь. Да и как он мог не любить человека, о котором Юстина говорила с таким восторгом? К тому же, девушки тесно общались уже больше года, и за этот серьезный для дружбы срок ни разу не поссорились. Наоборот, эти два тихих спокойных человека прекрасно понимали друг друга. А ещё Брун часто приносила Юстине с работы что-нибудь вкусненькое. И хотя особой интеллигентностью она не отличалась, порядочности и вежливости в ней было больше, чем в самом культурном человеке. Это выяснилось в последнее время, когда Юстине стало трудно себя обслуживать — Брун в свободные минутки помогала ей. В своём окружении Манфред таких людей не встречал. Тщательно укладывая в голове все эти факты, он, хотя всё было ясно, зачем-то уточнил: — А она точно тебя любит? — Да точно-точно! — пылко ответила Юстина и захлопала ресницами. — И она первая предложила мне общаться после того неловкого случая! Девушка бы и хотела прибавить что-нибудь ещё — ведь с Брун у неё было связано столько хорошего — но слишком волновалась и говорила первое, что подворачивалось на язык. К счастью, Манфреду для приятного впечатления хватило и этого. — Может, пригласишь её как-нибудь к нам на ужин? — предложил он, хитро поиграв бровями. — У нас как раз совсем скоро годовщина с Устином. Я так понимаю, её нельзя будет шокировать нашей семьёй? — Нет, — светло улыбнулась Юстина, чувствуя, что сейчас разрыдается уже от радости. Такого исхода для признания она совсем не ожидала. — Я ей рассказывала про нас, так что если она и удивится, то ненадолго. — Тогда приходите с ней вдвоём, — мирно подытожил Манфред и взглянул на табло, к которому были прикованы нетерпеливые взгляды всех посетителей. — Обещаю тоже её полюбить. Но, конечно, не так, как тебя или Устина. Всё, пироженка, очередь наша подошла, пошли, — он потрепал Юстину по руке и легко поднялся — девушка даже ненадолго ему позавидовала, но нашла силы благодарно прижаться к нему: — Спасибо, папа. Извини, что я заставила тебя нервничать. Боялась, ты меня не поймёшь, — она замялась, вперив в отца лучащийся радостью взгляд, и попросила застенчиво: — Не поможешь мне встать? *** Этим же вечером Юстина, потолстевшая на десять кило, с жадностью проткнула вилкой хрустящую сырную корочку на запечённых макаронах — Брунхильд, суетившаяся рядом, готовила их ничуть не хуже, чем Манфред. Брун любила это блюдо не меньше, но сегодня великодушно отдала Юстине всю порцию, которой какая-нибудь худая семья могла питаться несколько дней. Юстине было нужнее — после каждого перевода у неё просыпался зверский голод, и утихомирить его получалось только чем-нибудь настолько же сытным. В такие моменты она всегда звала на помощь возлюбленную и просила приготовить что-нибудь вкусненькое — у Брун это очень хорошо получалось. Юстина вылезала из-за стола, только лишь съев всё до крошки. Брун не обижалась на неё прожорливость — ведь одной замороженной пиццей и мороженым её девушка точно не смогла бы утихомирить разбушевавшийся желудок. Да и Брунхильд чувствовала себя спокойно, когда готовила для Юстины — Руфи её стараний никогда не могла оценить. Она же ничего, кроме шоколада, есть не хотела, а Брун и не представляла, сколько всего можно приготовить из него одного. У Юстины вкусы оказались гораздо проще, а родители, должно быть, радовались её аппетиту. Брун вот подолгу могла наблюдать, с какой тщательно сдерживаемой страстью Юстина приканчивала ужин. Вот и сейчас она села напротив, и, подперев щёку рукой, нежно посмотрела на любимую, которая поглощала горячие макароны со скоростью тщательно отлаженного автомата. Даже взгляд её сделался бесстрастным. Ненадолго — когда в углу жаровни показалось дно, Юстина удивлённо икнула, поспешно прикрывая рот кончиками пальцев, и попросила застенчиво: — Брун, ты не могла бы разогреть пиццу? Я просто боюсь, что мне этого не хватит, желудок просто… — Она снова икнула и густо покраснела, исподлобья наблюдая, как Брун медленно поднимается с места. — Душа моя, конечно могу! Ты же в собственном доме, и желудок твой, а не мой. А если вдруг окажется, что ты сил не рассчитала, так этих макарон ещё на завтра останется, — безмятежно ответила Брун, роясь в морозильной камере. Забита она была под завязку. Похоже, в её отсутствие Юстина питалась одними полуфабрикатами. И Брун это совсем не нравилось. — Ну или на ночной перекус, — фыркнула Юстина, прижимая ладони к нетерпеливо урчащему животу. Благодаря новому способу набирать вес желудок у неё оставался небольшим, чем если бы она разъедалась самостоятельно — такую прорву точно ничем не получилось бы насытить — однако заурчал не менее грозно, когда в тишине раздалось гудение микроволновки. — Так ты говоришь, твой папа приглашал меня на ужин? — вернулась Брун к разговору, который начался, стоило ей встретить Юстину на пороге, и оглянулась на микроволновку, где по кругу каталась пицца. — Да, — пробормотала Юстина, разглядывая оставшиеся макароны. — Он был очень удивлен, когда я призналась, что встречаюсь с тобой, — слово «лесбиянка» казалось девушке слишком грубым, — и он хочет с тобой познакомиться. — Ну, его можно понять, — но если честно, я думала, что ты раньше ему признаешься, — добродушно проворчала Брун, выключая микроволновку, и вынула источающую пар пиццу — глаза Юстины так и вспыхнули, когда девушка поставила блюдо на столик перед ней. — Ну вот такая я, нерешительная, — Юстина нервно усмехнулась и, не боясь обжечься, стянула кусок. Брунхильд искоса наблюдала за ней — разглядывать любимую в такой интимный момент казалось ей неприличным. Ведь за едой её девушка забывала обо всём — и о приличиях в том числе. Юстина сидела боком к столу — иначе не смогла бы дотянуться до еды — и Брун отлично видела, что живот, резко вздымавшийся и опадавший от каждого шумного вдоха, полностью закрывает ей колени. Чёрная футболка из тонкой синтетики не могла прикрыть все складки Юстины — стоило девушке пошевельнуться, вздохнуть, отправить в рот очередную порцию макарон, как ткань ползла вверх, открывая самую выдающуюся часть её тела. Полнела Юстина равномерно, но размеры живота, удобно устроившегося на расплывшихся бочонках колен, поражали Брун так же, как невероятная задница Руфины. Брунхильд давно заметила за собой любовь к вещам настолько неординарным, что они вызывали скорее ужас, чем восхищение. «Страшно подумать, что будет, если она продолжит толстеть», — с тревогой подумала она, глядя, как Юстина сложила три оставшихся ломтя пиццы один на другой и попыталась затолкнуть в рот. Зрелище выходило не самое эстетичное, но Брун не могла от него оторваться. Тело возлюбленной она любила так же крепко, как Юстину, и хотя понимала, что страсть той разжиреть ничем хорошим, кроме богатства, не обернётся, была только рада её подкормить — благо за Юстиной водилась склонность к перееданию. Большую часть жизни она провела худой, и, возможно, до сих пор видела в зеркале некрасивого заморыша. Другие девушки, школьные знакомые Брун, начинали считать себя слишком толстыми, как только переступали установленную планку — а Юстина, глядя на растущие показания весов, сокрушённо вздыхала и сетовала на своё тело, которое никак не хотело поправляться. Брун боялась расспрашивать её и с головой погружаться в омут чужой проблемы, но если Юстина чего-то просила или заказывала в ресторане едва ли не все пункты из меню, не отказывала ей и не спешила останавливать. Даже если Юстине становилось дурно от безобразного обжорства, Брун с удовольствием скармливала ей, обессиленной, маленький кусочек или конфету. Юстина морщилась, через силу глотала, а Брунхильд нежно протирала выступившую на сморщенном лобике испарину и холодела, понимая, что обожает видеть возлюбленную такой беспомощной. — Будь добра, принеси мне ещё что-нибудь, — донёсся до неё голос Юстины. — И помоги перебраться на кровать, а то я устала сидеть. Брун вздрогнула, прогоняя возбуждённое оцепенение, хлопнула ресницами, увидев пустую жаровню из-под макарон, и в шутку осведомилась: — Ты разве не наелась? — Наелась, — Юстина сыто отрыгнула, едва успев прикрыть рот, и её остекленевшие глаза выпучились в комичном ужасе, — но с удовольствием съела бы ещё. Потому что когда я сыта так, что дышать трудно, мне становится хорошо по-настоящему, — напомнила она и сложила руки под грудью. Скрестить их давно не получалось, Юстина даже собственный живот не могла обхватить. Брун улыбнулась, глядя на неподвижную, как статуя языческого божка, возлюбленную, и усмехнулась — А ведь совсем недавно после двух кусочков не могла вздохнуть. — Эти времена в прошлом, и, надеюсь, никогда не вернутся, — нахмурила брови Юстина и вложила руку в ладонь Брун, которая подошла к ней, чтобы помочь встать. Обращаться с переевшими людьми, ещё и такими тяжёлыми, приходилось очень аккуратно — Брун нежно, но крепко обхватила любимую за спину и, подставив ей плечо для опоры, провела к кровати. Юстина всё ещё жила в этой маленькой норе, однако лишних телодвижений совершать не собиралась. Брун давно заметила, что двигаться та вообще старалась как можно меньше. А если и шевелилась, то с минимальной затратой калорий. — В холодильнике был чизкейк, — припомнила Юстина, когда кровать прогнулась под её весом, и, застонав, откинулась на подушку. — На второй полке. И сливки, достань, пожалуйста. Развалившись на подушках, она тяжело дышала, как загнанная лошадь — с её нынешним весом переход от стола к кровати потребовал столько сил, что Юстине приходилось сдувать прилипшие ко лбу тонкие волосы. На мгновение Брунхильд за неё испугалась и спросила с тревогой: — А тебе не станет хуже? В ответ Юстина лишь безмятежно улыбнулась: — Для моего желудка еды может быть оказалось и много, но вот для всего моего жира — маловато. Брун не оставалось ничего, как достать чизкейк — белый, на тонком коржике из песочного теста. Юстина чаще всего заказывала его в «Облаках». — Что-то мне руками стало трудно двигать, — заметила она, когда Брун осторожно поставила блюдо ей на живот. Подставка вышла колышущаяся и ненадёжная, отчего Юстина хитро прищурилась: — Можешь меня покормить? И Брун, прикасаясь к губам девушки испачканной в сырном креме рукой, поняла — даже если бы Юстина растолстела так, что не смогла бы передвигаться, она бы не нашла сил оставить её. Может, это и есть то, что люди называют любовью? *** Следующим вечером Устин, сидя за накрытым к празднику столом, с тревогой смотрел на Манфреда — тот, в свою очередь, с грустью разглядывал узор на скатерти. Любитель домашней кухни, он весь день потратил на то, чтобы наполнить тарелки, миски, блюдечки, вазочки и даже противень различной едой, и теперь поминутно вздыхал, отмеряя, как его кулинарные творения постепенно теряют свежесть. Устин, помогавший мужу с готовкой, жалел его, но вернуть к жизни хотя бы засыхающий пирог не мог — сперва оба хотели дождаться Юстину и её девушку, которые уже задерживались, заставляя мужчин не на шутку волноваться. — Юстина говорила, что опоздает, — наконец тихо прошептал Устин, опуская взгляд к тускло поблёскивающему кольцу на пальце — с Манфредом они поженились уже давно, но мужчине мне всё ещё нравилось любоваться подарком любимого. — Жаль конечно, но придётся начать без неё, — осторожно предложил Устин, видя, что Манфред продолжал гонять в голове какую-то мысль. Девушка, когда звонила предупредить, сама попросила, чтобы её не дожидались, но отцы договорились, что всё же проявят чуточку терпения. Обычно Юстина везде приходила вовремя — Манфред привык считать её такой же точной, как себя. И сейчас покоя не давал себе мыслями о том, что могло заставить дочку опоздать. — И без Баптиста, ведь его тоже нет, — не скрывая раздражения, протянул Манфред и поправил кудрявую веточку петрушки, украшавшую столь любимый Юстиной салат с сухариками. Сухарики стремительно размякали в майонезе, а по рецепту они должны были аппетитно хрустеть на зубах. — Или… — слова мужчины прервала трель дверного звонка. — Кто это звонит? — спохватился Устин и даже приподнялся, забыв о том, что собирался положить себе макарон. — Сиди спокойно, я сейчас открою, — заботливо произнёс Манфред и прижал руку возлюбленного к столу, заметив, как вся фигура Устина заходила, готовая подняться. Устин проводил его благодарным взглядом, а Манфред нехотя вышел в коридор. Он уже знал, что звонил Баптист — по тому, как неровно шёл и без того дребезжащий звук. Поэтому прежде, чем открыть дверь, на несколько секунд замер, сжимая ключ, чтобы в последний раз глубоко вдохнуть и натянуто улыбнуться. Манфред мог выглядеть приветливее, если бы постарался скрыть и хмурый взгляд, но не собирался этого делать. Внутренне он всё ещё надеялся, что Баптист зайдет только сказать — больше его здесь можно не ждать. Но Баптист, невзирая на окончательно разрушившиеся отношения с Юстиной, не собирался уходить несолоно хлебавши. Стоило двери открыться, он, выглаженный и напомаженный, бросил беспечно: — Всем добрый вечер. Прошу извинить, что я без дамы. Видя, как Манфред старается вежливо улыбнуться ему, Баптист тоже изобразил нестарательную улыбку — растянул широкий рот с узкими губами, так что гладкие щёки, только начавшие перетекать на шею, собрались несколькими складочками, которыми сам мужчина тайно гордился. Манфред заметил неестественный, фарфоровый блеск его передних зубов — выходит, пока Юстина страдала, это существо наслаждалось жизнью и лечило зубы на деньги какой-нибудь своей пышнотелой пассии. — Здравствуй. Ничего, она нас предупредила, что придёт попозже. Хотя с тем, как ты задержался, мы уже подумали, мол, ты всё-таки решил подождать её и дойти вместе, — холодно ответил на приветствие Манфред, пока Баптист протискивался мимо него и разувался. Старший брат Устина что-то пробурчал в ответ на это, но Манфред решил не переспрашивать. Следуя за гостем по коридору, он то и дело случайно подталкивал Баптиста животом — тот нервно вздрагивал и как-то затравленно жался к стенам. В гостях он всегда казался ещё меньше, даже несмотря на небольшое брюшко, которое теперь нервно теребил пальцами. Казалось, что даже если Баптист расставит руки, то не достанет до стен. Он это даже как-то проверял, пока ему казалось, что никто не видит — хотя из комнаты выглядывала Юстина. Потом она, сдерживая смех, пересказала родителям, как её сожитель горделиво гладил стены, когда всё-таки смог коснуться их. Но сейчас, похоже, даже знание того, что он так может, не помогало Баптисту почувствовать себя больше — и от этого мужчина сжимался ещё сильнее. — Вас обоих так долго не было, что я, честно сказать, успел себя накрутить, — нервным смешком встретил их на кухне Устин, пока неторопливо крутил вилкой, наматывая на зубчики скользкие жирные макароны с ветчиной и сливками. — Садитесь, а то я уже проголодался от нервов, — попросил он, нетерпеливо заёрзав. — Баптист, — преодолев себя, ласково обратился Устин к брату, — тебе что-нибудь положить? — Приятного аппетита, только сильно не налегай, помнишь? — заботливо попросил Манфред, а сам отметил, какая дыра появилась в содержимом противня с запеченными в сыре макаронами после набега Устина. — А мне хоть можно? — не глядя на брата, язвительно спросил Баптист, усаживаясь на указанный Манфредом стул, который всё равно пришлось двигать ближе к столу. — А то, я смотрю, вы даже и не думаете, что мне может и не хватить этого стула, — он коснулся краёв седушки и посмотрел на широкий диванчик, где уютно растеклись бёдра его брата. — Ну так ведь правы оказываемся, — сухо заметил Манфред. Его строгий голос и суровый взгляд темных глаз под нависшими бровями всегда выводил Баптиста из себя. Ещё и этот стул… Он оставался в квартире только на случай, если в гости зайдет Баптист. Кондитеру никогда не хватало места на диване, стоило кому-то на него сесть, но зато он очень удобно помещался на старый стул. Для такого худого человека, как Баптист, этот дом просто-напросто не был приспособлен. — А вообще мы не чтобы есть пришли, а чтобы увидеться, — не пытаясь скрыть укора, ответил Манфред поучительным тоном и с трудом удержался, чтобы не разложить поаккуратнее тонко нарезанную колбасу. Руки хотелось занять хоть чем-то. — Ну так ещё не всё дошли, чтобы увидеться, — губы Баптиста изогнулись в кривую плаксивую линию, а всё его лицо собралось точно такой же противной гримасой. — Баптист, ты какой-то заведенный сегодня. Расслабься, — Устин, не любивший ссоры, постарался сделать голос поласковей, как только обстановка за столом начала накаляться. — Если ты беспокоишься за Юстину, ничего с ней не будет. Эти юридические дела всегда очень тягомотные. Может, налить тебе чего-нибудь? — примирительно предложил он и потянулся к стаканам, отражавшим желтоватый свет лампы. — Юридические… — чересчур многозначительно вздохнул Баптист, и его лицо вдруг исказилось резкими глубокими линиями. — Да ничего мне не надо, — прошипел он и сжал кулаки, так что ещё виднеющиеся костяшки побелели. Устин мирно пожал плечами, прекращая попытки поухаживать за братом, а вот стол тут же тихо хрустнул под весом оперевшегося на него Манфреда. Тарелки жалобно звякнули, сталкиваясь друг с другом белыми бортиками, когда мужчина чуть качнулся и приподнялся, нависая над Баптистом угрожающей тенью. — Во-первых: чем тебе не угодила работа Юстины? Что-то ты раньше не был против. А во-вторых: потрудись повежливей отвечать, — отчеканил он, выговаривая каждое слово так чётко, будто иначе Баптист не сумел бы его понять. Баптист не первый раз слышал в голосе Манфреда эти угрожающие нотки — и лишь насупился, словно они нисколько его не пугали, как и гневно нахмуренные брови мужчины. Он лишь пробормотал раздражённо: — Можно подумать, меня кто-то уважает, чтобы ему было до этого дело. — Баптист, в самом деле, не надо заводиться на пустом месте. И ты ещё не настолько пьян, чтобы лезть в драку, — Устин снова поспешил вклиниться в разговор и незаметно накрыл руку Манфреда своей, потянув обратно. — Манни, успокойся, — понизив голос, попросил он мужа и обратился уже к обоим. — Я могу хоть сейчас позвонить Юстине, лишь бы вы не переживали. Уверен, с ней всё хорошо. Она уже взрослая девочка и доберётся сама. — У неё всё чудесно, не сомневайся, — Баптист низко согнулся над тарелкой, будто хотел нырнуть в её белое озеро. — Но давайте все переживать за неё, конечно. Я ведь так… просто, — зашептал он ещё тише. Казалось, кондитер хотел вызвать к себе жалость и специально подбирает слова — вот только его обозлённый жёсткий голос совсем с ними не вязался. Баптист сел на край стула и, неосознанно втягивая голову в плечи, враждебно зыркал глазами то на тарелки, то на брата, а вот встречаться взглядом с Манфредом боялся и намеренно не поворачивал к нему головы. Тот же несколько секунд смотрел на крутящегося на месте Баптиста, а после громко выдохнул, как выпускающий пар паровоз, и сел, заговорив: — Если ты себя так и при ней ведёшь, то, уверен, сейчас ей действительно чудесно, пока ты с нами, а не с ней. Устин трусливо вздрогнул и снял очки, лишь бы не глядеть на спорщиков. Макароны в его тарелке стремительно стыли. — Ну конечно! Я ведь так мешаю ей своими чувствами! — Баптист взмахнул руками, но так и не повысил тон, продолжая шептать. Дрожащий голос он упорно держал в узде, отчего трястись начали уже ноги. *** Тем временем Юстина последний раз оглянулась на себя в зеркало — она не сомневалась, что выглядит чудесно в этом полосатом костюме и блузке с непривычно глубоким декольте, но мысль о Баптисте, который, без сомнения, заявился на ужин, повергала её в страх. Она хотела показаться ему бесстрашной и прекрасной, но сейчас чувствовала себя скорее некрасивой и глупой, хотя Брун красиво уложила ей волосы и немного побрызгала ей шею своими сладкими духами. — Все в порядке? — обеспокоенно уточнила Брун, мельком поглядев на часы. Их ждали к шести, но собираться девушкам пришлось сильно заранее — с нынешними своими формами Юстина могла делать всё только очень и очень медленно. Брун приходилось во всем ей помогать, когда находилось время — она и не представляла, как возлюбленная справляется в одиночестве. — Да, — Юстина нервно потеребила пуговицу кисейной блузки, похожую на маленькую жемчужину. Другой рукой она осторожно опиралась на туалетный столик — ноги её совсем не держали. Брун дышала так же тяжело, и всё, чем могла помочь любимой в эту минуту, так это приблизиться и погладить её по руке. Ближе подойти не выходило — тогда Брунхильд упиралась животом в Юстину, отчего у девушек толком не получалось прижаться друг к другу. Брун искоса взглянула на себя в зеркальце — опустившиеся уголки сочных губ, накрашенных фиолетовой помадой, подтверждали, что она очень жалеет об этом. Розовые губы Юстины были нервно поджаты — с трудом успокоившись после новости о том, что на ужине будет Баптист, она начинала паниковать, едва представив отталкивающее лицо управляющего. Брун нежно провела пальцем по её подбородку — вернее, тому месту, где от подбородка остался лишь изгиб, похожий на улыбку. Ей самой эта безмолвная поддержка казалась невероятно трогательной — пытаясь успокоить Юстину, девушка умилялась тому, как они, две огромные колышущиеся туши, пытались облегчить друг другу жизнь. Со стороны, они, должно быть, выглядели забавно. — Всё будет хорошо, — пообещала Брун и ласково заглянула Юстине в глаза, блестящие так, словно она готова была разрыдаться, и убедившись, что та твёрдо стоит на ногах, потянула её к двери. Но Юстина устало отмахнулась: — Дай я ещё постою, в себя приду. Брунхильд послушно встала поближе, машинально поправила полосатый, розовато-коричневый лацкан пиджака Юстина и нахмурила брови, внутренне упрекая себя. Она никак не могла привыкнуть, что теперь Юстине постоянно требуется время на передышку — так она растолстела. Долго стоять девушка не могла — начинали болеть ноги, а о долгих, от дома до дома, прогулках не было и речи — Юстина задыхалась после нескольких шагов. Брунхильд предстояло ещё приспособиться к её изменившемуся телу. — Кажется, могу, — сообщила Юстина после минуты отдышки, такой мучительной, что Брун сделалось страшно. От их дома до квартиры родителей Юстины идти было всего минуты три, но сейчас, глядя на любимую, Брун понимала, что своими ногами она не дойдёт. Девушка и так еле-еле шаркала, чтобы не слишком тревожить массивное пузо, свисавшее на колени и изрядно мешавшее передвигать разбухшие от жары ноги. Увы, как бы она не любила свои формы, в обычной жизни они мешали ужасно. Остановившись у двери, Юстина в нерешительности замерла и жалобно выпятила губы, заставляя Брун поднять бровь в недоумении, а потом понимающе кивнуть и пропустить девушку вперед. И как она раньше не заметила, что по сравнению с животом Юстины эта дверь казалась до смешного узенькой — и на кого она только была рассчитана? На самом деле, боком Юстина вполне ещё проходила, только у неё всё так свисало и выпирало складками, что она казалась куда толще, чем на самом деле. Поэтому двери могли бы стать для неё препятствием почти что непреодолимым, если бы Брунхильд не подталкивала её в спину. Делать это приходилось аккуратно — чтобы не порвать новенький костюм, но у Брун имелся большой опыт по проталкиванию в двери Руфины, которая со своими бёдрами то и дело где-нибудь застревала. Наконец, Юстина оказалась на лестничной площадке, и порядком запыхавшаяся Брун повела её к машине. К счастью, тут далеко идти было не надо, и даже ступеньки на пути не попадались. — Мне так скоро придется в ванную на машине ездить, — попыталась пошутить Юстина, пока доставала из кармана ключ зажигания. Брун помнила её бледной, но сейчас щеки девушки полыхали, ничуть не уступая цветом любимым джинсам Руфины. Машина вздрогнула, когда Юстина тяжело опустилась на водительское сиденье — ей было не до того, чтобы распределять вес со всеми предосторожностями. Все мысли её вертелись вокруг Баптиста — заводя машину, девушка нервно кусала губы, не представляя, как будет смотреть ему в глаза. Она всем сердцем уповала на благоразумие родителей, которые могли и не пригласить кондитера к семейному ужину — но пустая надежда тут бы не помогла. А слушать тарахтение двигателя и морально готовиться к самому худшему не было смысла — девушки и так опаздывали. Юстина раздраженно выдохнула, пытаясь отодвинуть сиденье ещё немного назад. Но оно и так стояло на максимуме, иначе бы девушка не смогла втиснуться за руль. Свисающий с сиденья живот сильно мешал — это обстоятельство делало бы езду смертельно опасной, если бы Манфред не подобрал дочери автомобиль с ручным управлением. — Всё хорошо, — успокоила она Брунхильд, чья лохматая черно-фиолетовая голова с тревогой выглядывала между сиденьями, — даже если Баптист решится прийти, мы его тут же вытурим. — Всенепременно, моя госпожа, — твердо кивнула Брун и откинулась на спинку, представляя, как будет ставить своего начальника на место. После того, что рассказала Юстина, Баптиста она уже не боялась. Юстина хихикнула и тронулась с места. Предстояло всего лишь проехать через двор, но как раз такие мелкие маневры давались ей труднее. Девушка отлично помнила, с каким трудом отец всегда искал парковочное место поближе к дому — она сама парковалась ещё хуже, отчего чуть было не пожалела о решении ехать к родителям на машине. Может быть, она и бы пришла пешком, будь хотя бы чуть стройнее — но двести десять килограммов даже по квартире таскать оказывалось не так-то просто. Девушка теперь отлично понимала Устина, который старался избегать всяческой активности — а ведь он был килограммов на двадцать полегче, чем весила сейчас его любимая булочка. Но как бы Юстина не старалась беречь силы, около родного порога она затормозила совершенно вымотанная. Манфред и Устин жили в старом доме, где лифты выдерживали всего пятьсот килограммов, а чтобы попасть в квартиру, приходилось ещё пройти целый лестничный марш — девушка глухо застонала, уронив голову на вцепившиеся в руль руки, и Брунхильд осторожно окликнула её: — Вылезай. — Так ты помоги мне вылезти, — отозвалась Юстина и разблокировала двери. Если в машину она ещё могла сесть сама, то потом приходилось звать на помощь. К счастью, последнее время рядом всегда оказывалась заботливая и проворная Брунхильд — и Юстина очень надеялась, что та не решит толстеть дальше привычных ста пятидесяти, которые сегодня утром с трудом получилось втиснуть в эластичное темно-фиолетовое платье. В следующее мгновение те немногие люди, у которых имелось время глазеть по сторонам этим теплым вечером, увидели, как из голубого автомобиля, припаркованного у самого подъезда, вылезла невысокая, крепко сбитая брюнетка в лиловом платье и неоново-зеленых лосинах. Взгромоздив на плечи рюкзак, она открыла переднюю дверь и потянула на себя показавшуюся из салона пухлую женскую ручку. Вслед за рукой на свет появилась ножка в чёрной туфельке, тяжело упершаяся об асфальт. Когда вторая нога пассажирки коснулась земли, машина вздрогнула на рессорах — и так же дернулась, опираясь на подругу, высокая девушка в коричневом костюме. В попытках совладать с собственным телом она не заметила, как просторная блузка вылезла из брюк и поморщилась, когда ласковый ветер коснулся выглянувшего из-под подола живота. Такое не смущало девушку — столь круглую и объемистую, что невольно хотелось посторониться, дабы позволить этой особе пройти. — А теперь пойдём, — Брун нетерпеливо потянула Юстину за руку, хотя та на воздухе мгновенно покраснела и так взмокла, что на светлой ткани блузки расплылись темные пятна. — Очень хотелось бы верить, что папе не придется объяснять, почему мы так опоздали. — Юстина криво улыбнулась, и её мягкие ладошки упёрлись Брун в грудь. — Он же сам мне это дал! *** В это время Баптист наконец осмелился поднять глаза на господина Кэйсера и напряжённо замер, боясь отвернуться. Манфред, спокойно развалившись на диване, продолжал буравить его взглядом. Широкая ладонь с короткими пальцами покоилась на плече Устина, который растерянно крутил вилку, не решаясь есть. Бока его мужа, обтянутые красной клетчатой рубашкой, вот-вот перетекли бы через край и повисли — но до этого не хватало пары миллиметров. Баптист же, больше похожий на сдавленную пружину, был ещё дальше от краёв своего стула, готовый держать оборону. — Я открою, — тихо подал голос Устин, когда уже во второй раз в коридоре раздался дверной звонок, но ни Манфред, ни Баптист, поглощённые безмолвным поединком, не услышали металлического дребезга. Но когда Юстина — а это точно была она, гулёна — позвонила в третий раз, Манфред тут же спохватился, ловко для своих объёмов вывернулся и первым встал из-за стола, бросив неуклюжему Устину нежное: — Сиди-сиди, я быстренько. Пока Устин снова усаживался, мужчина на секунду склонился к уху Баптиста, и от его низкого шёпота по шее кондитера пробежали мурашки: — Хоть слово в его адрес… Манфред мрачно улыбнулся, довольный эффектом. Но когда он уже стоял в дверях кухни, за его спиной неожиданно раздался громкий скрип отодвигаемого стула. Поспешно развернувшись, мужчина увидел, как Баптист, трагично взмахивая руками, тоже торопился к выходу. — Господин Кэйсер, да я тоже с вами пойду, — нарочито-почтительно пояснил он и повернулся к ошеломлённому брату. — Устин, прощай, скорее всего. Если это они, — и без того сейчас излишне театральный, на этом слове Баптист сделал особый акцент, и его дребезжащий от эмоций голос наждаком прошёлся по ушам Манфреда, — то не думаю, что меня пустят за стол. Глаз Манфреда неприязненно дёрнулся — однако он терпеливо смолчал и отвернулся. Ссоры он любил так же мало, как Устин — перед глазами мужчины до сих пор стоял отвратительный пример госпожи Ланзо, которая дала среднему сыну не только свои светлые волосы и синие глаза, но и мерзкий характер в придачу. Манфред слышал, как торопливо за ним выстукивали костлявые пятки Баптиста, который всё старался обогнать его, но мужчина шёл ровно по центру коридора, и поэтому с обеих сторон места оставалось слишком мало. — Юстина, здравствуй, доро… — отпирая дверь, привычно начал Манфред, но осёкся, увидев за спиной дочери незнакомую грушевидную фигуру в фиолетовом платье. Он успел настолько увлечься разговором, что совсем забыл о второй девушке, которая скромно проскользнула в прихожую и замерла у двери, давая пройти вперёд растерянной Юстине. На её фоне эта брюнетка, бывшая на пол-центнера легче, просто терялась. — И Брунхильд? — Манфред не смог скрыть удивления в голосе, когда свет лампы блеснул на колечке в носу этой девушки — забыв про свисающий на бёдра живот, она проворно наклонилась к ногам Юстины и сняла с неё уличные туфельки. Что же, первое впечатление показалось Манфреду очень приятным. Но Брун не дали с ним поздороваться — в спину мужчине донёсся раздражённый выдох. Слушая Баптиста, Манфред порой удивлялся, как у него на губах ещё не пузырится яд. — Да, здравствуйте, Брунхильд. Кстати, я несколько лет был с Юстиной в отношениях, но это так, к слову. Приятно познакомиться, — вперившись в разом нахмурившуюся Брун взглядом, продолжал Баптист. Похоже, он надеялся задавить девушку директорском авторитетом — но получалось это плохо. Ведь приходилось уворачиваться от отступающего в квартиру Манфреда, который старался пропустить девушек из подъезда в коридор. — Добрый вечер, господин Ланзо, — справившись с первым удивлением и страхом, холодно кивнула ему Брунхильд и стрельнула в отца любимой виновато-извиняющимся взглядом. — Я думала, вы за все годы работы всё же запомнили меня. Но как пожелаете, будем знакомы, — плотно сжимая зубы, проговорила она. Видно, Баптист настолько пал в её глазах, что воспринимать его, как угрозу, девушка не собиралась. Сейчас она больше беспокоилась о Юстине — от Манфреда не ускользнуло, с какой бережной осторожностью Брун поддерживала его дочь за спину. Перепуганная неласковым приемом, Юстина едва держалась на ногах, и Манфред, не очень-то вежливо оттеснив Баптиста к стене, поспешил ей на выручку. Почувствовав под тонкой тканью костюма все складочки дочери, он немного успокоился и нашел в себе силы улыбнуться Брунхильд, которая почтительно обратилась к нему: — А вы, должно быть, отец Юстины? Манфред кивнул, осторожно поддерживая Юстину за бока, и Брун лучезарно улыбнулась — ведь в эту секунду из кухни выглянул Устин, встревоженный тем, как надолго все остальные застряли в коридоре. Увидев незнакомую брюнетку с лохматой чёлкой, он растерянно кивнул, а Брунхильд поспешила спросить: — А вы второй папа? Юстина мне рассказывала, но всё равно неожиданно, — немного смущённо призналась она и поспешно добавила, протягивая Устину руку, — но очень приятно. — А вы точь-в-точь такая, как я вас представлял по рассказам Юстины, — Устин расплылся в улыбке, неторопливо проходя коридор. От его прежней прыти и ловкости сейчас едва ли что-то осталось, и ему приходилось быть намеренно осторожным, лишь бы не стереть покачивающиеся бока о стены. Баптист, ждавший, когда закончится эта мелодрама, упорно не желал хоть немного подвинуться. Но когда Устин пожал руку Брунхильд, вдруг встрепенулся, набросил пальто и порывисто выпалил, оборачиваясь к оторопевшим девушкам: — Я, знаете ли, беспокоюсь о том, с кем Юстина общается! Интересуюсь её жизнью! Но вас, похоже, это не беспокоит, раз вы про меня даже не спрашивали. Хотя я знаю Юстину ещё с её детства. — Ты не интересуешься, а следишь и нарушаешь личное пространство и право на частную жизнь, — невозмутимо процедил Манфред, давая Юстине и её подруге спрятаться у себя за спиной, и легонько подтолкнул Баптиста к двери. — Так что если не хочешь, чтобы я тебя сдал полиции, то, пожалуйста, убирайся и не порти нам настроение. Баптист угрюмо проворчал сквозь зубы, что желает всем приятно повеселиться, и, выйдя в подъезд, окликнул Юстину: — Может, хоть ты скажешь мне что-нибудь? Юстина устало закатила глаза, опираясь на заботливо подставленную руку отца, и тихонько отозвалась: — Мне очень жаль, что за все эти годы ты так и не понял, что совершенно мне неинтересен. — Ну и к чёрту тогда всю вашу не натуральную семейку! Действительно, мог бы и догадаться! — Стоя на пороге, Баптист истерично всплеснул руками, но Манфред успел закрыть дверь у него перед носом прежде, чем тот успел бросить на прощание что-нибудь ещё не менее противное. — Мне очень жаль, что начало нашей встречи сложилось вот так вот, — обернувшись к гостье, Манфред виновато развёл руками. Устин в другом конце коридора густо покраснел — за эти минуты он тысячу раз успел упрекнуть себя, что десять лет назад решил возродить отношения с братом. — Тут виноват только господин Ланзо, наш управляющий, — мягко успокоила их Брун, и её низкий ласковый голос заставил мужчин облегчённо выдохнуть. — К счастью, уже завтра руководить «Облаками» будет моя коллега, Урсула. А господина Ланзо переведут в другой филиал, так что тут вы его больше не увидите. — Это стоит отпраздновать, — согласился Устин. К девушкам он был равнодушен, но эта приземистая коренастая пышечка-груша с первой секунды очаровала его невозмутимым нравом и добродушным блеском карих глаз — таких же темных, как у Манфреда. — Я, кстати, принесла пирожных, — тут же ответила эта домовитая девушка и, сняв с плеч объёмистый рюкзачок, протянула Манфреду коробку маленьких, на один укус, бисквитов с кремом. Строгое лицо мужчины тут же озарилось ласковой улыбкой — последний раз такие пирожные он видел только в детстве, отчего расторганно произнёс: — О тебе, Брунхильд, мы за это утро слышали гораздо больше хорошего, чем о Баптисте за все эти годы, так что, если решишь стать частью семьи, мы тебя примем. Ты ведь не против? Он приобнял смущённого Устина свободной рукой, а Брун, мило сконфузившись, шепнула:  — Нисколько не против. И по тому, с какой нежностью она смотрела на Юстину в эту минуту, Манфред понял — с этой девушкой его дочь никогда не будет грустить.