Трущобы воспитывают безумцев

Мнилось: Сияюще-алая Твердыня воздвиглась В моей душе. А там — пепелище.

Усянь смотрит на Лань Чжаня испуганно, немного дёргается, когда тот тонкой рукой подхватывает под головой Вэй Ина и аккуратно приподнимает, помогает жевать не очень свежий хлеб. Ждать от этого мальчишки помощи не приходилось никогда — за побои и обзываловок никто не отплатит помощью или хотя бы обычным словом спасибо. Но этот отплатил добром на зло. Разве не чудо? В голове у Вэй Усяня что-то громко-прегромко шевелится, немного ползёт внутри, по стенках головы, от чего звук кажется тому слишком громким и от боли в голове всё путается; Усянь ощущается себя зверем — испуганным, диким загнанным в угол — а что если этот добродетель сейчас выколет ему глаз или, что хуже, попросит отплатить за его доброту? У него ничего нет. От слова вообще. Вэй Ин растерянно пытается жевать хлеб, но получается не очень, челюсть совсем не слушается, да и от движений голову сводит словно от вывиха, он только пытается что-то совсем растерянно спросить и, кажется, даже получается, этот мальчик — Чжань? — даже отвечает, то Вэй Усянь ничего не слышит. Когда в голове проясняется и он ощущает себя не таким голодным как раньше, но всё же голодным, Вэй Ин уже лежит сам. Под головой он не ощущает тёплую, хотя и очень слабую, руку, что приподнимает, немного поглаживает мягкие волосы и нельзя увидеть его глаза — такие жёлтые, похожие на, кажется, янтарь. Если этот камень такой, как описывали кочевые дядечки-продавцы. Под головой ощутима только холодная плита — Усянь разлёгся прямо на земле, в тени. Неприятная холодная плита, кстати, по ощущениям, рука этого мальчика была намного приятней. А где он, кстати и когда придёт просить взамен что-то? Лань Чжань возвращается через полчаса к уже сидящему Усяню что, оперевшись на такую же холодную стену, немного постанывает от не пропавшей — но немного ушедшей — боли, несёт кухоль воды и останавливается в шагу от Вэй Усяня. — Тебе…лучше? — запнувшись, спрашивает он. Вэй Ин смотрит на того почти что благодарно — видно по глазам, но там такой глубокий и дикий омут, что понять почти невозможно. — Немного. Ты Чжань? — Усянь потирает затылок и, скривившись, прикрывает глаза. — Да. Лань Чжань. — серьёзно говорит, почти что не как к другому мальчишке, больше как к старшим. — А тебя как? Мальчишка немного двинется к дереву, чей ствол откидывает тень, опять еле кривит забавными бровями. — Вэй Усянь. — сглатывает. — Ты кому эту воду принёс? — Тебе. Лань Чжань садится рядом на колени и прикладывает кухоль с водой к губам новоиспечённого знакомого, замечая как дёргается кадык того при каждом глотке. Когда Усянь напивается до не могу, по губам и шее течёт небольшая струя воды и Лань Чжань не удерживается, касается кожи Вэй Ина, размазывает воду по щеке и лицу, зарываясь в чёрную копну волос. Кажется, он понимает, почему помог этому пареньку. — Ты попросишь что-то взамен? — из губ Усяня звучит скорбно, уныло и немного боязно. — Я не беру ничего взамен за добро. Если бы просил, это было бы лицемерно: я делаю добро бескорыстно, но ты помоги мне, а? — Чжань кривит брови и зарывается рукой уже в свои волосы. — Ты просил что-нибудь взамен за добро? Усянь секунду медлит, но потом тихо, почти что стыдливо отвечает: — Я никогда не поступал хорошо. Я делал либо то, что мне говорили, либо то, что было на выгоду мне. Боюсь, что люди на добро ответят злом. Тем более там, где мы живём. — Ты прав. Дятел стучит по дереву сбоку, иногда останавливается и перескакивает на другую ветку, стучит сильнее, но уходит никак не хочет. Лань Чжань замечает, как бдительно, внимательно смотрит на этого дятла Вэй Усянь, даже голову немного клонит. Ему сложно себе признаться, но он не может видеть в этом любопытном мальчике члена группировки, что била его — он всего лишь запутавшийся ребёнок. Как и Лань Чжань, собственно. И, кажется, этот ребёнок ему нравится. По телу пробегает дрожь, от чего парень дёргает плечами, а потом вообще тычет головой, сам того не понимая, в плече Усяня, испуганно извиняясь, когда, наконец, осознаёт сделанное. Вэй Ин немного смеётся: — Тебе можно, не пугайся…спасибо. — слова прожигают в груди Лань Чжаня глубокую дыру и он понимает, что что-то идёт не так, как должно. Это ведь…всего лишь благодарность? Что такое любовь и почему рядом с этим Усянем так тепло? Вопросов много, но кто ответит на них — неизвестно. Лань Чжань готов их задать Вэй Усяню, но успевает себя отдёрнуть и спрашивает совсем другое: — Почему ты держишься этой группировки? На глазах Усяня — странный испуг. Не ожидал этого вопроса или, может, ненавидит его? Или сам ответа не знает? — Наши братья дают нам кто что может: еду, воду, кто верёвку хорошую достанет, кто помидоров свежих сорвёт вон там. — он тычет пальцем в сторону леса, а за ним, Лань Чжань знает, город. — Братья… Это в каком плане? — В переносном. Мы называем нас семьёй, поскольку никто её не имеет, а ощущать хоть призрачное ощущение какого-то дома хочется. — Вэй Усянь с каждым словом говорит всё тише и тише, наверное, сам не хочет себя слышать. Лань Чжань приглядывается к лицу паренька и замечает, как сквозь белую кожу просвечивает на бровью — венка. Он не может оторваться и не разглядывать это детское лицо, понимая, что вот за этим тонким прямым носом, за серыми, смотрящими прямо на него, глазами, за небольшой венкой над бровью прячется далеко что-то большее, чем смазливое лицо. Это он, Лань Чжань, остался наивным даже в такой жизни, но ведь Вэй Усянь не он. Лань Чжань даже понятия почти не имеет, какой он, но в голове что-то невольно крутится и немного сжимает под рёбрами. — А где ты живёшь? — От сюда немного пройти по улице, завернуть и по самому краю трущоб. Там будет наш шалаш. Я бы показал, да только мои не любят «чужих». — А я разве тебе не чужой, что ты показал бы? — в глазах недоверие, Лань Чжань смотрит прямо в зеницы Вэй Ина. Тот качает головой и немного придвигается, их ноги теперь соприкасаются, под нос бурчит: — А они мне разве близкие? — кладёт голову на плече Лань Чжаня, от чего того кинуло бы в краску, но нет — его кожа всегда мертвенно бледна, поэтому Чжань просто тихо сопит и подтягивает к себе бледные босые ноги. — Будь моим другом, Лань Чжань. Пожалуйста. Опять режет где-то внутри, будто тот червь, ползёт и грызёт себе путь — к самому сердцу, то ли чтобы съесть, то ли обогреть его. В ответ Чжань только кладёт руку на макушку Вэй Усяня и немного гладит, думая и оглушая себя тишиной вокруг. — Хорошо, Усянь. Хорошо. По телу опять проходит дрожь. У него, Лань Чжаня, теперь есть друг, хоть небольшой призрачный шанс на не одиночество, что так приятно колит где-то в боку, немного ёрзает и течёт по артериям. Наверное, за какое-то тепло — по крайней мере, так называют это ощущение другие — Лань Чжань отдал бы всё, что у него есть, ведь всё это он обретёт потом, он уверен. Он ведь просто хочет, чтобы его полюбили. Безумно хочет, до дрожи и заламывания тела ночью, когда одиночество находит свой пик и в ушах противно-колко что-то звенит, выкручивает наизнанку и так хочется кричать — но нельзя. Ведь он же не слабый. Ведь его слабого не полюбят — слабых не любят же, да? Не любят. Солнце заходит очень медленно, вяло снимает краски по крышам домов, пьяно заваливается в тучи, собираясь спать. Когда, наконец, начинает ощущаться долгожданная прохлада после жаркого, как и все другие, дня, Вэй Ин просыпается и пытается подняться с не сильной охапки Лань Чжаня. Ноги затекли, неприятно покалывает при каждом движении, голова всё ещё сонная, зато голода не ощущается. Вэй Ин приседает на обе ноги и тормошит Лань Чжаня: «Вставай. Уже вечер, я тебя тут не оставлю», — а потом касается плеч парня и поддевает под руку, просыпаться времени нет, скоро будет темнеть. — Где твой дом? Лань Чжань потирает свободной рукой заспанное лицо — спал как убитый — и вяло пытается понять, что происходит. Он где? Кажется, вот эта тряпка висит у соседки справа каждый день. Лань Чжань убирает руку со спины Вэй Усяня и тычет куда-то вперёд. «К концу улицы?» — в голове шумит. По пути оба просыпаются и переглядываются, наверное, пытаются понять, было ли на самом деле то, что всплывает в памяти и есть ли пути к отступлению. Усянь пробегается взглядом по валким, некрепким домам — если бы тут часто бывали ветры, они бы постоянно падали или грозили свалиться на голову своим жильцам, — проводит глазами одиноких людей, иногда желает скривиться от вида пёстрых цветов одежды и разноцветных тряпок, свисающих с крыши и, казалось, это уже всё настолько привычное, что никакого отвращения и быть не должно, но кто знает, почему Вэй Усяню всё это так не нравится. Интересно, у Лань Чжаня такие же ощущения? Они идут минут семь, то переглядываясь, то смущённо отводя взгляд — вот так вот это кажется слишком неловким и нелепым, они ведь друзья, но даже смотреть друг на друга боятся. Сумбурно как-то получилось. Слово друг есть, а его понимания — что это такое и зачем оно, почему мне так захотелось быть рядом вот с этим немного странным черноволосым человеком — нет. Потому они просто идут и думают кто о чём пару минут, пока Лань Чжань не останавливает Вэй Усяня рукой: на месте. — Ты точно сам придёшь к шалашу или проводить? Может, плохо? Усянь немного возится с ответом; он очень бы хотел сказать да, мол, проводи, пожалуйста, но ведь кто тронет его, Вэй Ина, ведомого там почти всем, и уцелеет ли Лань Чжань, хрупкий и тонкий? Не нападут ли на него по пути назад? Рисковать не хочется и Усянь качает отрицательно головой, улыбается на последок и кладёт руку на плечо новоиспечённого друга: — Завтра свидимся? Лань Чжань хмурится: — А разве ты не должен быть с «семьёй»? — Если бы я должен был с ними быть, я бы не валялся на плите голодным, а был, как минимум, возле нашего шалаша — обо мне должны были бы подумать. А так, то всем всё равно, им нужна компания, а не обуза. — Обуза, значит… Спокойной ночи, наверное? — Спокойной. Лань Чжань ещё какое-то время смотрит вслед темнеющему силуэту.