Трущобы воспитывают безумцев

Helpless I'm lying on the floor See Endless Love is dawning in me Breathing He smiles like wood and gun Oh, helpless Hope you won't tell anyone

Густота леса тянулась с глухими и еле слышными звуками вдоль трущоб, расширялась, опоясывая небольшой городок по одну сторону и затхлые шалаши с хилыми домами по другую. Вэй Ину никогда не было приятно тут ходить. Высокая трава тянула за ноги своими руками, иногда резала всё ещё не жёлтыми краями, а всё-таки на дворе лето, голые ноги. Вон там, футов пятьдесят от него, трещит костёр, извергая от себя наряженные в белый свет искры, отбрасывает от вещей длинные и немного тягучие тени. Приятное было бы зрелище, если не тёмно-зелёная густота, что пласталась острым мастихином густым слоем по холсту — настолько были близко деревья, прямо-таки теснились и задевали густой листвой друг друга. Было немного страшно ощущать себя и защищённым костром, да тёплым светом с одной стороны и диким лесом с другой. Отвратительное чувство тревожности, что ело кожу мурашками, шуршало тихим воем в лесу. На скрип веток Вэй Усянь обернулся, тихо шипя про себя, и успокоился, завидев идущего вперёд, прямо к нему, человека. Тот шагал не спеша, чуть покачиваясь со стороны в сторону: то ли трава была там слишком высокой, то ли немного в подпитии человек не мог держать осанку ровно — да и не важно. Мальчик последовал своему старому пути, не обращая внимания: идёт человек и идёт, какая разница. Если бы не злобный рык, с которым мужчина бросился в сторону Вэй Усяня. Парнишка не сразу отреагировал, оборачиваясь и уже готовясь переспросить, всё ли хорошо, но при блеклом свете не очень далёкого костра стало видно, как мужчина несётся с диким рвением прямо на Усяня. На шее и лице того проступили вены и побелевшая, почти что серая кожа. Даже по описаниям дядюшек-продавцов было ясно, что это оживший мертвец. Мертвец. Ничего не боится, даже на боль не реагирует. Усянь кинулся с истошным криком и со всей возможной резвостью от умершего — но ожившего — мужчины и чуть ли не остановился, в панике вспоминая: там люди. Много людей. Он навлечет беду на часть трущоб, если побежит именно к тому трепещущему костру или к людям, да они и не помогут. Вариант только один: бежать на дрожащих ногах и спасаться ровно столько, на сколько хватит сил. И не обращать, болит ли уже где-то под рёбрами от от такого порывчастого побега от собственной смерти, и не обращать, колотится ли сердце в самом заходистом ритме изо всех, что ощущались, а Вэй Усянь знал: и болит, и колотится, но останавливаться нельзя, ведь вот он, этот мертвец, уже догоняет его, а…а что потом? Смерть? Мальчик бросился с последних сил по траве, прытко запрыгивая на высокое дерево, что стояло тут уже не десяток лет, но кто же мог знать, что мертвецы тоже неплохо лазают по деревьям, и что именно этот побелевший — или уже посеревший — мёртвый-живой мужчина полезет прямо вслед за пареньком. Страшно. От одной дрянной мысли о смерти в лапах этого чудовища, почти что уже не человека, Вэй Ина начало колотить так, что ноги задрожали и тому осталось только молится, чтобы не закричать или — что хуже — свалится прямо на землю с этой высоты. И вот он уже почти на самой верхушке, мертвец царапает выступившими когтями ствол дерева, карабкаясь вслед за Усянем, за мальчишкой, что явно не заслужил такой кончины. И вот уже один метр к Вэй Ину, как тот истошно кричит и, не удержавшись от страха, падает с высоты этого огромного дуба. В одну секунду всё останавливается и слышится хлёсткий, как затрещина по лицу, звук и уже видно комок энергии, точно пуля, что попадает в мертвеца. Тот бездушно падает вслед за пареньком, что, больно ударившись, почти остался целым, не считая стучащего не в меру сердца и дикой боли под рёбрами от погони. Вэй Усянь лежит не в силах встать. Даже сейчас в голове ползает отвратительный змей, по стенкам черепа от которого сползает слизь, а он всё ползёт и ползёт, немного глушит разум. Страшно ли? Безумно. Но уже всё кончилось. Его спасли. Только вот кто? Возле него хрустит частично успевшая пожелтеть трава и, кажется, какая-то ткань, что легко касается земли. Белая ткань. — Как ты? — спрашивает парень в белых, как рис, одеждах, с вышитыми тучами серебряными нитями. Усянь смотрит не сосредоточенно на того секунды три и наконец находит в себе силы ответить: — Нормально…кажется. Взрослый подаёт тому руку, чтобы встать, и невольно смотрит глаза в глаза, улыбаясь. — Ты где там? — кто-то зовёт немного низким голосом вдали. — Ночная охота не ждёт. Нужно же ещё проверить, есть ли другие лютые мертвецы или твари похуже тут. Люди могут пострадать. — Уже почти что пострадали. Этот мертвец пытался выбраться на дерево вслед за мальчиком и я боялся задеть последнего. — взгляд на отряхивающегося Вэй Усяня. — Тебя проводить или сам домой придёшь? Тот неуверенно мотает головой, но в ту же секунду тянет руку к широкому белому рукаву: — Вы заклинатели? Тот, посмеиваясь, гладит по голове, немного клонит голову: — Да. — А из какого ордена? — Гу Су Лань. — задумчивый взгляд в сторону приближающегося второго заклинателя. — Как думаешь, он бы мог стать одним из нас в будущем? В ответ ошалелые круглые глаза и тихий смех: — Ты серьёзно? — Ну, а что, лазит по деревьям прытко. Задатки физические какие-то есть. Думаю, может быть… Исключать не надо. Ну ладно. Пошли. Спокойной ночи тебе, мальчик. «Какой такой спокойной?» — со смешком спросил у себя в голове Вэй Усянь, кривя бровями вслед заклинателям. Этой ночью он так и не уснул. Метался под скудной накинутой сверху тканью и смотрел на своих «братьев», думая, что бы они сделали, если бы он умер. А Лань Чжань…он ведь ему друг? Друг же? Ну назвался таким точно. Было бы ему жаль? Кажется. Правда, на него, Усяня, обычно всем было плевать, но как кого-то бить или полезть в город яблока красть, так давай с нами, а как помочь, то все не могут по разным причинам. Хотя, кажется, просто не хотят. Эти два заклинателя говорили что-то про Ночную охоту. Не про ту ли, про которую рассказывали те самые дядушки-продавцы? Да и не важно. Утро наступило стремительно. До сих пор было тяжело дышать, из-за чего Усянь сделал вывод, что всё-таки оказался не таким прытким, чтобы выйти сухим из воды. Ну и ладно, не впервой. Не раз уже он убегал и спотыкался, что нога ныла дня два безудержно, стирал колени, а кровь, на которую было страшно смотреть, не раз видел, как из мяса выступают алым первые капли. Это уже стало привычным. Не потерпит что ли ещё один из таких дней? Да и это даже не открытая рана, куда могло что-то попасть с плохим концом, ему выбило дыхание из-за падения. Не так сложно, не так больно, но неприятно. Как затрещина от старшего брата. Ведь потерпит же? Если не для самого себя, то для Лань Чжаня? Ах этот Лань Чжань…с этим мальчишкой Усянь уже дружит около трёх с половиной месяцев и каждое утро просыпается в холодном поту от мысли, что он опять будет один. «Если ты дружишь со всеми, то у тебя нет друзей», — сказал как-то купец, когда братья Усяня разговорились с тем. Кажется, только спустя это время Усянь понял, что нельзя подпускать к себе всех людей слишком быстро — обглодают до костей и не подавятся. Злые люди. Злые и отвратительные вокруг все. Только Лань Чжань не такой. Усянь долго думал, почему же всё-таки тот выручил его, голодного до безумия и лежащего на холодной плите, отдав кусок хлеба, но так ни к чему и не пришёл. Возможно, тому импонировал Вэй Ин из-за своего отказа добивать Лань Чжаня после очередных побоев, возможно, тот просто оказался слишком небезразличным даже к таким тварям, как люди в трущобах. Или, что хуже, к таким тварям, как дети людей в трущобах. Сейчас же разницы не было, но Усянь знал одно — что бы не случилось с этим Лань Чжанем, он не отпустит своего друга. Никуда и никогда. Чистой воды эгоизм, что прекрасно понимал мальчик, думая на этим, но поделать ничего нельзя — он всё равно не откажется от этого паренька с янтарными глазами-бусинами. Никогда и ни за что не откажется. Ведь тот его единственный друг. Как всегда, какая-то птица за углом начала пробивать своим клювом ствол дерева. Усянь зашипел и уставился сквозь палатку в том направлении, откуда было слышно: «Издеваешься?» — написано под искривлёнными бровями и сморщенным носом. Птица только три раза и ударила по-быстрому своим бесстыжим клювом, да и улетела. Усянь пополз к отверстию в ткани выбираться из палатки и осознал, что двигаться намного легче, чем лежать с последствиями вчерашнего падения. Нужно уйти пораньше и рассказать Лань Чжаню. Правда, сначала нужно того разбудить — сова та ещё, спит ровно до того, как луч коснётся носа. Нужно будет какое-то прозвище придумать между собой, так же делают другие? Вон те два парня из соседней улицы называют друг друга Огурец и Самолёт, другие только косятся на них странно, когда один другому кричат что-то по типу: — Самолёт, ты куда опять положил ту тряпку? Она мне ещё нужна! — Ну что тебе сказать, Огурец, ищи сам, мне лень. Усянь только смеялся из-за них: это же надо было такие прозвища дать, чтобы потом заработать внимание всей улицы. Вэй Ин потянулся, посмотрел в сторону леса и понял, что он даже близко теперь к тому не подойдёт. Не хватало ещё сердечный приступ от страха словить в таком возрасте или поседеть. А кто красить будет при последнем варианте? Мать Лань Чжаня, которая после какого-то отвратительного сна, от которого вскочила ночью и обняла сына, пить бросила? Хотя у неё может быть краска, Усянь бы предпочёл вообще не допустить, чтобы волосы поседели. Подумав об этом, он наморщил нос: — Тьфу блять! В отличии от города, где все следили за языком и не позволяли детям ругаться, тут, в трущобах, все понимали, что если ещё и маты сдерживать при такой-то жизни, можно свихнуться. И всё-таки находились такие правильные бабки, которые постоянно причитали: «Мальчик, не матерись» или «Ух, кого мать родила», — только вот после последнего Усяню становилось совсем тошно — мать его разорвал лютый мертвец, а отец свалил куда глаза глядят. «И правильно сделал, нечего обузу на себе тащить», — привычно бросил себе под нос Вэй Ин, где-то в глубине понимая, что врёт сам себе. Но теперь уже всё равно: у него есть кого защищать и кто ему поможет — Лань Чжань. И никто больше ему не нужен. Он посмотрел и, с тихим шиком оборачиваясь в сторону улиц, пошагал будить свою личную сову, которой пообещал рассказывать всё, что происходит в его жизни. Этому слишком доброму для здешнего места мальчишке он рассказал о себе, наверное, всё и даже немного больше. Даже обмолвился о желании убежать отсюда, от всех отвратительных людей, куда-то в высокие горы, чтобы не тревожили. И не надо было бы улыбаться и приветствовать всех подряд, даже вот тех старых, потерявших стыд от слова совсем дедушек, что только и умеют, что сплетни рассказывать. Только вот, кажется, это единственное занятие, что им остаётся в таких-то годах в трущобах. Вэй Усянь всё равно не одобрял сплетни, хотя сам порой от скуки забавлял себя, выгадывая на ходу какую-то чушь; правда, другие слишком охотно ему верили. «От недостатка ума», — бросал тот себе под нос каждый раз, чтобы заглушить чувство стыда, ощущая себя обманщиком. Бесстыжий обманщик и лицемер, что живёт почти что на улице и хочет каким-то образом защитить единственного нужного ему человека — не смешно ли? Хотя он вполне понимал, что в коем-то веке у него неплохо получалось отбивать Лань Чжаня от своих знакомых, что только и жаждали выкинуть куда-то злость. Сам же Усянь решил не стегать ничем никого больше, если тот не нарывается или не пытается причинить вред Лань Чжаню, бить других всё-таки не очень затея хорошая. Усянь осознавал — но не говорил — что готов отвешивать поклоны своему другу за то, что тот хоть попытался привить некие принципы, ведь Усянь такими темпами мог и докатиться до разбоя бо́льших масштабов, в итоге закончив жизнь на костре. Пытайся не врать, не бей, не убивай. Пока что Вэй Ин пытался вбить себе в голову эти три пункта и если с последними двумя проблем не было, то не врать было критически сложно. Усянь умудрялся если не врать, то приукрашивать даже при Лань Чжане, за что сразу же извинялся и стыдился, в ответ друг только смеялся и гладил по голове: «Всё хорошо, не волнуйся так». А ведь ему действительно было стыдно перед этим человеком. До того стыдно, что краснели уши и не прекращались попытки спрятать куда-то глаза, лишь бы не смотреть в омуты Лань Чжаня. Тот всегда был снисходителен. Даже слишком порой. Прощал Усяню всё, что тот не просто творил, а вытворял, более того, всегда пытался успокоить и помочь, гладил по голове…сказать, что Усянь позволял вести с собой так только Лань Чжаню — ничего не сказать. Он никогда не давал никому дотронуться до чёрных волос, а дать погладить себя стало чем-то вроде посвящения в избранные. «Этот чёрный кот не даст себя никому погладить», — улыбался он сам себе, пока шёл затхлыми трущобами. Иногда Вэй Усянь замечал, что эти затхлые улицы иногда стают чем-то красивым: правда, он вообще не понимал, от чего это зависит. От настроения, быть может? Наверное. Уже прямо перед домом Лань Чжаня тот заметил что-то неладное. Улица была почти что пустая. Несколько мальчиков немногим младше его игрались в салки и пару стариков кидали карты. Здесь и раньше было не сильно людно — обычно многие сидели по домам, но именно сейчас это походило на какое-то происшествие и хотелось спросить: «Что тут произошло?» Ещё страннее он ощутил себя, когда Лань Чжань сам открыл ему двери, хмурясь и немного пошатываясь. «Заходи», — бросил тот и потянул за руку Усяня прямо в дом, хотя раньше только выходил на улицу и сидел говорил с Вэй Ином, иногда вставая и прогуливаясь. С каждой секундой Вэй Усянь всё больше ощущал себя неуютно и раздражённо, только когда Лань Чжань потянул садится на пол, под стену, не удержался и обнял со спины: — Всё хорошо, Лань Чжань? Тот вздохнул и развернулся, обнял, немного зарываясь в волосы Усяня: — Мать чем-то напугана и хочет уехать отсюда в город. Даже готова найти постоянную работу. Усяня под рёбрами током прошибло. У него могут отобрать единственного нужного ему человека, попросту украв его. И не то, что Вэй Ин не радовался, что у того могла бы сложиться лучше жизнь, но отдавать своего друга — он не отдаст никому и отобрать того никто не сможет. Вэй Усянь неожиданно сильнее прижимает к себе Лань Чжаня, почти что выбивая у того воздух и касается пальцами затылка, немного нажимая, чтобы тот положил голову на плечо. — Почему она напугана? — шепчет. Лань Чжань отстраняется и Усянь не в силах его держать. — Не знаю точно, но около часа назад тут были заклинатели. Возможно, это как-то связано, хоть и не точно. — Заклинатели? — кидает Вэй Ин, опираясь на стену. Они уже привыкли говорить в таком положении. — Не в белых одеяниях, случаем? Лань Чжань вскидывает брови: — Да, в белых. Не знаешь, что это за орден? — По правде говоря, они вчера меня, — «спасли» застревает в горле. Усянь никак не хочет показать себя хоть немного слабым перед этим человеком, хоть и понимает, что никто из трущоб не спасся бы от ожившего мертвеца в одиночку, — помогли мне. Да. Помогли. Я вчера наткнулся на мертвеца и забрался на дерево. Они были, кажется, на Ночной охоте и попутно подстрелили его, не заметив меня. Мертвец упал вслед за тем, как я прыгнул с дерева. — и опять он врёт, и опять ему стыдно. Не прыгал он совсем, и заметили они его. Сколько же вранья. В горле Вэй Усяня стоит ком. — Они сказали, что были из ордена Гу Су Лань. — и, заметив удивления Лань Чжаня, добавил. — Да, именно этого, что гримит своей потрясающей силой на весь Китай. В какой-то момент Вэй Ин распахивает глаза, смотря на друга, немного косит головой, будто пытается прочесть, правда ли то, что он подумал: — Лань Чжань, а ведь в твоём имени есть часть «Лань», как и в Гу Су Лань. Как думаешь, это может быть как-то связано? — Лань Чжань его слушает, сдвигая брови домиком, и опирается на стену, сползая прямиком к Вэй Усяню. — Странно это всё. Слишком много вопросов. Подожди, если ты вчера чуть ли не попал в лапы мертвеца, то есть ты мог вчера умереть? — Получается, что да. — Усянь кладёт голову на плечо Лань Чжаня, украдкой смотря на реакцию того: а она не то, что бурная, лишь брови сильнее хмурятся. — Слышишь, я тебя никому не отдам. Никому. Даже в город если точно уедешь, я уеду за тобой, понимаешь? Небольшая улыбка в ответ и Лань Чжань замолкает на минут пять: то ли думает, что делать, то ли пытается осознать, правда ли его мать может быть из ордена Гу Су, раз такая странная реакция случилась после приезда заклинателей в трущобы. Может, он просто молчит и ни о чём не думает, но Вэй Усянь уже решил себе так точно: не отпустит даже под угрозой смерти. Не отпустит и всё, других вариантов не дано. Он уже не сможет жить без этого небольшого улыбчивого светлячка, что ночью летит на улыбку. Эгоистичное желание затаить этого светлячка куда-то себе под ткань и никому не показывать движет Усянем и он ощущает…зависимость? Не в силах больше терпеть тишину Лань Чжань спрашивает, поглаживая Усяня по голове: — Что мы будем делать со всем этим? Тот немного отстраняется и смотрит прямо в глаза: — Ничего. Будет что будет.