Трущобы воспитывают безумцев

Вэй Усянь ощущает себя спокойно в этом балагане, даже стоя на коленях и умоляя мать Лань Чжаня взять себя в город. Даже стоя под её удивлёнными глазами и — что даже забавней — удивлённым взглядом Ванцзи. «Весь мир — театр, а мы в нём актёры», — сказал бы Шекспир, завидев эту картину. На коленях немного неудобно и глаза на мокром месте, но Усянь постоянно повторяет про себя, что другого выбора у него нет. Нет и не будет, ведь своего друга он не отдаст никому и ради своего эгоистического желания готов даже стоять вот так, цепляясь за платье женщины и буквано добиваясь от неё согласия. Кажется, для него это лишь мимолётный цирк, что ведёт к желаемому результату. Ведь цель оправдывает средства? — Вэй Усянь, пожалуйста, встань. — Лань Чжань явно ощущает себя не в своей тарелке. Янтарные глаза метаются от матери к другу и явно пытаются понять, что тут творится. Казалось, как можно за одну минуту устроить балаган, но Вэй Ин смог. Буквально минуты две назад зашла в дом мать Лань Чжаня, абсолютно трезвая на вид, и, улыбнувшись детям, кинула себе под нос что-то абсолютно неразборчивое, от чего Вэй Усянь просто-таки озверел. Он ведь пообещал Ванцзи, что не бросит того и, чего бы это не стоило, уедет с ним. А обещания свои нужно выполнять, даже не думая. И вот сейчас, стоя на коленях, Вэй Ин явно ощущал себя последней лицемерной дрянью, но сделать ничего не мог. На лице — слёзы, внутри, где-то на сердце, — улыбка и предвкушение буквально одного-двух слов согласия. Усянь больше всего боялся рассмеяться, услышав их, и вскочить, а он их услышит. И не только потому что он слишком хороший актёр, но и благодаря благоразумию матери Лань Чжаня, что, бросив пить, оказалась абсолютно адекватной женщиной. За этот небольшой период времени она успела осознать свои ошибки и даже попросить прощения у сына, из-за чего появилось буквально уважение. Именно сейчас больше всего Вэй Ину хотелось узнать ответ на вопрос: «А когда она даст согласие, я буду радоваться за свои навыки юного лицемера или скажу ей искреннее спасибо?» Сейчас он даже для себя кажется почти что двойным дном, что вот-вот только начнёт показываться из-под ноги в сапогах, что бьёт о него уже пару минут. Абсолютно неведомым. Вэй Ин сейчас готов поспорить: вот на этом месте он станет другим. Карты на столе, а главная валюта уже выбрана, осталось только начать наконец играть по-настоящему. В глазах матери Ванцзи — холодный расчёт, от которого сейчас зависит, будет ли Усянь иметь возможность отправиться с ними в город или окажется ли он тут, в трущобах, брошенный в последнюю секунду. Кажется, она действительно обдумывает и что-то просчитывает себе в голове — брови хмурятся, по янтарным — как у Ванцзи — глазам ходит огонёк. Последний взгляд на Усяня, почти что смотрящий куда-то вглубь, от которого даже лицо Вэй Ина на секунду морозит: а вдруг она поняла, что это театр одного актёра? — Хорошо. Едешь с нами, — кивок в сторону Лань Чжаня. Получилось. Глаза у Вэй Усяня почти что мгновенно высохли, но едкое ощущение осталось: оставили явно не потому что он просил. У неё есть какая-то цель. И интуиция ему подсказывает, что за эту возможность жить или хотя бы иметь возможность видеться с Лань Чжанем он дорого поплатится. — Будешь жить с нами в съёмном доме. Подойдёшь потом, объясню кое-что ещё. Не забудь только. Через секунду мадам Лань уже не было на кухне. Цирк кончился. — Она обычно не такая строгая как была только что, — заметил Лань Чжань, что наконец подал хоть какие-то признаки жизни. — А ведь говорил, что не отпустишь. Кстати, она сказала ни в коем случае не называть моё имя на улице. Ни имя, ни фамилию. — быстро заправив мешающие пряди за ухо, произнёс он. Вэй Ин на секунду увидел в глазах Ванцзи такой же вопрос, что и у себя: «То есть его мать действительно могла быть из клана Лань?» — и сразу же, пытаясь перестать думать, спросил: — Прогуляемся? Хитро улыбаясь, Вэй Усянь потянул за руку немного успевшего отойти от этого отвратительного театра Ванцзи, где-то ещё про себя смеясь: а теперь его друга точно не смогут оборать или, что ещё лучше, он не сможет уйти. Ради этого черноволосого мальчика Вэй Ин готов на всё и даже больше, тому только нужно оставаться рядом и поддерживать, а вот тогда — хоть с горы. Именно тот случай, при котором можно без проблем ответить «да» на вопрос «А если твой друг с крыши прыгнет, ты тоже за ним?» А почему бы и нет? С крыши — так с крыши. Его-то, Усяня, ничто не заставит покинуть своего друга. Гулять для них всегда было чем-то на грани приятного и скучного. Они, кажется, изведали тут уже все дороги и буквально перерыли трущобы в поисках убежищ. На всякий случай. Вон там, буквально за началом леса, через несколько деревьев от конца, есть небольшое место, куда сможет пролезть подросток ползком, даже два по очереди. А вот если пройтись немного по трущобам, то можно увидеть под некоторыми домами небольшие ямки, в крайнем случае, в которых можно было бы спастись от грозы. Наверное, самая благоприятная для скрытия себя или своих друзей местность тут — лес, но если их будут искать, то первым делом именно там. Кажется, это самый большой минус. На самом деле, Лань Чжань и Вэй Ин даже не знали, почему искали убежища. Усянь всегда думал, что «когда-то пригодится», но вот уже эта неделя пройдёт, и они уедут отсюда. Не пригодилось. Жаль. Они идут молча. Вэй Ин даже успел остыть после побега от мертвеца и спокойно шагает — после Ночной охоты приезжих заклинателей тут явно не могло ничего остаться. А если и осталось, то оно явно не слишком опасное. В любом случае, волноваться не стоит. На обочине светло, солнце сегодня палит не по-детски, явно пытаясь вытянуть жизненные соки из всех, кто живёт в трущобах. Проклятье. Вэй Ин уже успел за пару минут прогулки покрыться потом, а Лань Чжань идёт себе, как ни в чём не бывало. «Вот это гены», — иногда хочет пробурчать Усянь, но продолжает молчать. Не нужно говорить ничего лишнего, может ведь и спугнуть. Это же друг. А друзей не обижают. — Вэй Ин, скажи, то, что было немногим раньше, в доме… ты тогда действительно рыдал и так умолял от искренности? — Лань Чжань смотрит косо, с недоверием. Кажется, он слишком хорошо знает Усяня, чтобы так спрашивать. Хороший Лань Чжань. Его Лань Чжань. — Молчание знак согласия? Лань Ванцзи-то хороший, а вот фраза плохая. Выражение тупое и явно отвратительно-лицемерное, которое придумали такие же мрази, как и те дядюшки, что живут в трущобах и лезут к девушкам. «Молчание — знак умершего», — вот так Усянь отвечает на эту фразу, каждый раз проходя мимо и даже не выполняя то, на что его пытались подписать. Им никто не командует. Никто. И никогда. Кроме Лань Чжаня, конечно же. Но говорить правду именно сейчас он не собирается: слишком рано и слишком плохо это признание будет выглядеть. — Ты знаешь, что я не люблю врать. — обыденно отговаривает Вэй Ин, закидывая руку и тормоша свои отросшие патлы. Пусть думает что думает, Усянь точно не скажет правду. Пока что. — Зато я знаю, что ты это постоянно делаешь. — Лань Чжань останавливается и смотрит глаза в глаза. Вэй Ин отмахивается: — Но лицемерить, я не лицемерю. А ведь правда. Сущая при том. Усяню даже немного смешно из-за этого, ведь он же не врёт, раньше он никогда не лицемерил. До этого момента, правда…но один раз не в счёт, как говорится. Ведь сработало же? Вэй Ин всю дорогу думает, почему врать или лицемерить считается чем-то плохим. С помощью этих инструментов он может добиться любой цели или, как минимум, очень многих, да и не сказать, что это было сильное и очень явное лицемерство. Вот убийство — да, двоякая штука, хотя и явно не лучшая со стороны морали, но тем не менее, с ней всё более чем ясно на первый взгляд. Что будет от лицемерства? Никто же не умрёт. И даже вреда не будет. Ты просто говоришь не то, что думаешь. Иногда, как сейчас например, это даже может спокойно пойти на пользу. Они успели прийти к тому же дубу, где Усянь упал, в связи с чем потом отвратительно соврал. Вот уже тут немного под рёбрами уколола совесть: как ты мог, Вэй Ин? Он же твой друг и прекрасно понимает тебя; и тогда бы понял, если бы ты не врал. Лань Чжань подался вперёд и знаком подозвал Вэй Ина, попутно вспоминая: — Я говорил о том, что выучил одну мелодию. Помнишь? Конечно, он помнит. Усянь всегда ловит буквально каждое брошенное Ванцзи слово и даже часто прокручивает в голове, пытаясь запомнить. Он ведь хороший друг. Правда, даже сейчас думает, что значит быть хорошим другом и входит ли в перечень критериев «не врать». Но это потом. А сейчас Вэй Ин просто кивает, улыбаясь в ответ, и подходит ближе, усаживаясь под дубом рядом с Лань Чжанем, который, кажется, начинает петь. Голос у того не очень высокий, но ноты тянет довольно хорошо как для мальца, которого не учили музыке много лет. Другое дело, если бы он был учеником известного клана, но про такую возможность даже думать не хочется: если бы он был учеником ордена, Вэй Ин бы не встретил Лань Чжаня. И не сидел бы прямо сейчас рядом с тем, пытаясь уловить закономерность мелодии. Красиво. Звук лёгкий и незамысловатый, но что Усянь подметил точно, так это вкус. Такая мелодия не из тех почти что не ритмичных завываний, которые издаются псевдопевцами на улицах трущоб. Тут что-то другое и явно не здешнее. — Мальчик, а откуда ты знаешь эту песню? «Опять эти заклинатели», — Усянь осознанно напрягается, смотря на черноволосого юношу и пытается не скрипеть зубами: если тот раскроет Лань Чжаню то самое враньё о дереве и мертвеце — Вэй Ину конец. — Мать пела, когда я был мал. — Ванцзи потирает макушку и улыбается. — Нравится? — Очень. — адепт ордена хмыкает и тепло улыбается. Усянь знает эту улыбку. Около глаз нет морщинок, сама она совсем блеклая и некоторые из мышц не поднимаются. Обманчивая улыбка. Вынужденная. Кажется, Лань Чжань только что впервые зря сказал правду.