Свадьба

      Я была измотана, дегидрирована, как паек космонавтов NASA, от недавней тошноты, мое джинсовое платье промокло от дождя, прилипая в самых неожиданных местах, а потом я вспотела из-за дебильной тяги Александра прожить до ста лет, отравляя мое существование так долго.       И все это снова на глазах Нильсена, даже не пытающегося мне помочь, заставляя тащиться по ступенькам вместо эскалатора, потому что цитирую: «Мне полезно ходить пешком, избегая скопления людей, а то вдруг снова стошнит». Этот садист не знал пощады и испытывал мои нервы и мой организм на прочность, словно намеревался довести меня до самоубийства и потом продать мои оставшиеся здоровые органы.       На парковке аэропорта красно-белыми буквами горела огромная вывеска «Каршеринг», и Александр стремительно шел вперед, позабыв о моем существовании в принципе. В окошке на выдаче автомобилей сидел паренек лет 18 с легким пушком над верхней губой, от вида которого во мне снова забурлило все живое. Пока мой попутчик пытался на ломаном эльфийском объяснить, что нам нужна машина до Сен-Тропе, я стояла чуть поодаль, подпирая бетонную опору паркинга. Даже не знаю, на что мне нравилось смотреть больше: как по-идиотски выглядит Нильсен, не зная языка и играя с парнем в «Крокодила», размахивая руками и уже краснея от перенапряжения, или как красиво задирается на нем эта чертова рубашка, и как выглядят при этом его рельефные руки. Нет, дело определенно в нехватке жидкости в моем организме. Кому в здравом уме придет смотреть на руки Нильсена?       Спустя пятнадцать минут, мои ноги порядком подзатекли, и я плюхнулась на корточки, опустив голову на руки, упирающиеся в коленки. Это был кошмарный рейс, кошмарный день, кошмарный Париж и кошмарный Нильсен, который никак не мог достать нам машину.       — Вставай, сурок, все проспишь, — я услышала звук приближающихся шагов, и пара ботинок остановилась на уровне моего взгляда.       — Если сурок все проспит, то весна не наступит еще сорок дней, — пробурчала в собственные коленки.       — Если ты сейчас же не встанешь, я посажу тебя в первую попавшуюся лужу и кину туда тостер, как Билл Мюррей.       — Так много «если», просто теория вероятностей, а не диалог. Как в плохом романе, — лениво подняв голову, я протянула руку, надеясь на помощь, но и тут я прогадала.       — У меня в руках чемодан и ключи от машины, извини, — он потряс связкой металла перед моим носом, разводя руками.       Вот же ты гад, Нильсен.       — Так, нам нужен бокс 18B, — он сосредоточенно искал глазами нужное парковочное место. — Ага, вот, есть, — звук сигнализации сработал, и красный Пежо 107 моргнул фарами.       — Стой, Алекс, не надо! — вскинула руки перед автомобилем, не давая Нильсену открыть водительскую дверь.       — Что опять? — он устало смерил меня взглядом и цокнул.       — Мы туда не поместимся! — я округлила глаза, изображая притворное удивление.       — Ты нормальная? Тут места хватит с лихвой.       — А где поедет твое раздутое эго? Мы же не можем его не взять? — я издевательски рассмеялась, наблюдая, как его рот вытянулся в прямую линию, а синие глаза прожгли в моем лбу дыру размером со снайперский прицел.       — Вот твое паршивое чувство юмора брать точно не будем, а то еще кто-нибудь пострадает, — он с силой хлопнул дверцей, усаживаясь в малолитражку. — И в некрологе бедняги напишут, что его убило тупым предметом по голове — твоей шуткой.       — Жаль, что на тебе это не срабатывает, — я недовольно фыркнула, скрестив руки на груди и вперив взгляд в окно.       Алекс плавно завел мотор машины, и мы выехали из аэропорта.       — Долго вообще ехать? — я прервала молчание.       — Если верить навигатору, то около 8 часов, — он сосредоточенно смотрел на дорогу.       — Не против, если радио включу, не люблю ездить в тишине?       — Валяй.       Я только потянулась к кнопке включения, как наши пальцы столкнулись, взгляды встретились, и повисла неловкая пауза.       — Включи сам, — я поспешила одернуть руку.       — Да, мне тут удобнее, — он сдвинул брови, словно обдумывая случившееся.       Оба отвели взгляд, ощущая гнетущую неловкость в салоне алого Пежо. Из колонок полилась музыка, разбавляя наше молчание, а я уставилась в окно. На улице снова шел дождь, крупными каплями падая на стекло, словно тяжелый мешок с песком, который с разбегу скидывают в общую кучу. Париж, почему- то, не казался романтичным, наоборот — серый и местами слишком захламленный мусором город с большим количеством бездомных и эмигрантов. Возможно, виной всему незваные осадки и потеря моего багажа.       Мелодия сменилась с лаунжа на более бодрый ритм, и я снова потянулась к магнитоле, чуть прибавляя звук.       — Только не смей петь, иначе я выпрыгну из машины, — Нильсен зыркнул в мою сторону.       — Инасе я выпигну изь масины, — передразнила я. — Дай просто послушать хорошую музыку.       — Если это — хорошая музыка, то я — японский полицейский.       — Сбежавший из криво нарисованного аниме, в таком случае, — я задержала грозный взгляд на его виске с небольшим шрамом, который привлек внимание в аэропорту. Тихо шевеля губами, подпевая словам из песни, я отбивала ритм, хлопая ладонью по своей коленке.

Cause we got the fire, fire, fire Yeah we got the fire, fire, fire And we gonna let it burn, burn, burn, burn We gonna let it burn, burn, burn, burn Gonna let it burn, burn, burn, burn We gonna let it burn, burn, burn, burn

      Краем глаза я заметила легкое движение справа от себя и внезапно поняла, что Нильсен отстукивает тот же ритм по оплетке руля, и его губы беззвучно шепчут слова. Я улыбнулась, разглядывая его такого сосредоточенного и, в тоже время, непосредственного. Его скулы были, наконец-то, не напряжены, он просто следил за потоком машин, подпевая радио. Одна рука Алекса уверенно лежала на руле, а вторая управляла коробкой передач, изредка прикладывая усилия, чтобы сдвинуть ее с места, отчего мышцы рук немного напрягались под рубашкой. Каштановые волосы были слегка растрепаны, что придавало его строгому лицу какого-то озорства. Хотя — Нильсен и проказы… мне казалось, были из разных вселенных. Интересно, о чем он сейчас думает?       — Видами любуешься или меня разглядываешь, Харрис?       Бляяять. Сирена в голове орала: «код «красный», код «красный», противник вас засек. Процесс самоликвидации запустится через десять, девять, восемь»       Мой рот непроизвольно открылся, хватая воздух, пытаясь придумать более-менее приличную причину, почему я разглядываю ненавистного Нильсена. Он же ухмылялся краешком губ, не поворачивая лица в мою сторону.       — Чего я в тебе не видела? Слишком много-то на себя не бери, — снова надувшись, отвернулась к своему окну.       — А я на тебя смотрел, и мне не стыдно в этом признаться, в отличие от тебя. Господи, детский сад какой-то, — он нарочито устало выдохнул.       От внезапного заявления я перестала разглядывать клошаров за окном, чуть выпрямившись и прочистив горло. После такой прямолинейности мы снова погрузились в тишину, разряжаемую музыкой. Погода стала стремительно портиться, превращая безобидный ливень во Вселенский потоп, и нашей красной малышке приходилось, захлебываясь, преодолевать расстояние в непроглядной стене воды.       — Чертов дождь, — Алекс выругался, ударяя со всей силы по рулю, — еще и машина не едет толком.       — Что предлагаешь? — я повернулась, откидывая голову на подголовник.       — Уже сумерки. Ехать по такой грозе — смертоубийство, а тем более с ядерной боеголовкой, вроде тебя, на пассажирском сидении, — Алекс лукаво улыбнулся. — Предлагаю где-то остановиться на ночь, рано утром снова поедем.       Судя по окружающей нас местности, мы выехали за город, где по обеим сторонам от дороги виднелись небольшие домики, около получаса мы практически плыли, словно в батискафе, пока Алекс не увидел возле дороги диодную вывеску на английском и французском «Ночлег и горячий ужин». Мы свернули с шоссе на гравийную дорогу, которая уже перестала быть направлением и стала течением, бурно несшим нас в сторону этих самых горячих ужинов.       Припарковав малышку на импровизированной стоянке, где стояла еще пара автомобилей, мы пулей влетели в здание, пытаясь не промокнуть еще больше, если это вообще было возможно. По пути с меня слетел туфель, и я одной ногой влезла в грязь, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как плохо выглядело на мне все остальное: промокшие волосы свисали сосульками, превращая меня в Голлума, обнажая кончики ушей, которых я стеснялась с самого детства; джинсовое платье прилипло намертво, а все ноги были в грязевых брызгах. Ансамбль под названием «Страх и ненависть в Париже» венчала моя грязная ступня, угодившая в грязь. Нильсен же выглядел немногим лучше: каштановая прическа облепила его голову, но он старательно использовал свои длинные пальцы в качестве расчески, забирая их назад и приглаживая, рубашка прилипла к телу, очерчивая его рельеф и стройность. Руки Алекса были сложены на груди, поэтому бицепсы прекрасно просматривались сквозь ткань, ставшей вакуумной упаковкой для его тела. Стоит отметить, весьма приличного тела. Брюки тоже промокли и были забрызганы грязевыми разводами. Было очевидно — нам не помешает горячий душ, по отдельности, конечно же, и горячий ужин.       Внутри гостиница оказалась милой, выполненной в стиле «прованс» с миленькими сиреневыми занавесочками на белых окнах. У стойки регистрации, которая представляла собой старый письменный стол и сидящую за ним пожилую мадам, мы были уже не первыми. Какая-то молодая пара таких же промокших бедолаг рассчитывала получить ночлег.       — Раздельных номеров больше нет, только двухместные, — старушка достаточно бойко говорила по-английски, отчего я слышала, как Нильсен слегка выдохнул. Второй раунд шарад он бы уже не выдержал.       Когда очередь, наконец-то, дошла до нас, милая бабуля осмотрела нас с ног до головы и почему-то слишком снисходительно улыбнулась, словно мы были двумя нашкодившими котятами, которые нагадили мимо лотка.       — Видно, вы совсем недавно женаты, — она снова растянула рот в беззубой улыбке, — так переглядываетесь украдкой. Вот, помню, мы с моим Анри в молодости тоже.       — Мы еще не… — я не закончила фразу, как меня прервал закипающий тембр Алекса.       — Мадам, просто дайте нам номер. Мы очень спешим, — Нильсен нетерпеливо наклонился к столу, сверля старушку взглядом. — А еще расскажите лучше, где у вас можно перекусить?       — Как некрасиво, молодой человек — перебивать свою женщину и не дать ей договорить! Милая, он у тебя — настоящий тиран! — приложив ладонь ко рту, словно говоря мне по секрету, понизив голос, шутливо сказала старушка.       Алекс закатил глаза, гневно выдыхая.       — Вот, голубки, ваш номер 305 на третьем этаже, чуть дальше в холле свернете направо — там небольшой ресторанчик домашней кухни и бар.       Когда мы отходили от милой леди, я не смогла сдержать сарказма:       — Заметь, бабуля тебя впервые в жизни видит и уже раскусила твою натуру тирана.       — Еще одно слово и ты спишь на полу, Харрис, даже несмотря на то, что ты вроде как женщина.       — Ой, какие мы грозные, — я пробубнила, поднимаясь в одной туфле по лестнице.       Мы зашли в номер, который буквально состоял из четырех стен, телевизора и двуспальной кровати с кованым изголовьем и такими же коваными бра по обе стороны от нее. Справа от входа располагалась дверь в санузел. В комнате пахло лекарствами и каким-то нафталином, от чего меня снова начало подташнивать. Желтые обои в мелкий цветочек и стеганое покрывало на кровати еще больше укрепляли во мне мысль, что эта спальня — собственность бабули-администратора.       За неимением других вариантов, я смиренно приняла свою участь — спать на одной территории с садистом и тираном Нильсеном.       Пока я изучала номер, Александр уже прошел вглубь, открывая свой чемодан и доставая из него сухую одежду. Внутри чемодана была полная диктатура — все вещи аккуратно сложены, словно их сворачивал китайский робот, а не живое существо.       — На, возьми, — он протянул мне выглаженную стопку вещей. — Ты мокрая как курица, не хотелось бы везти тебя в госпиталь и лечить от настигнувшей пневмонии.       — Спасибо за заботу, конечно, но не мог бы ты перестать быть таким невыносимым козлом? Или хотя бы сменить свой тон? — я повысила голос, гневно глядя на Нильсена.       — Нет, — он поднес палец к губам, будто задумывался, — и нет.       Я злобно зарычала, закидывая голову назад, разворачиваясь на пятках в сторону ванной.       Если вы никогда не пытались снять мокрое облегающее джинсовое платье, то вы ничего не знаете о боли. Со звуками, больше подходящими для фильмов ужасов, где кому-то отрывают голову голыми руками, я пыталась высвободить свое тело. Матерясь и чертыхаясь, с испариной, покрывающей лоб, стоя в крошечной уборной, я пыхтела и сдирала намертво прилипшее ко мне самое любимое платье.       Комплект, выданный Алексом, не впечатлял, но сухой альтернативы у меня просто не было: его серая футболка была большевата и доходила до бедра, а шорты пришлось утягивать максимально прочно, чтобы не потерять при малейшем движении. Поблагодарив Вселенную за фен, я высушила волосы. Снова взглянув на льва, смотрящего прямо на меня из отражения, я была на грани того, чтобы не зареветь в голос. Отсутствие расчески делало мою жизнь если не целиком, то прямо сейчас — невыносимой. Захотелось срочно выпить, чтобы хоть как-то притупить чувство пробирающей нутро злости и досады от всей этой ситуации: я в чужой стране, вместе с незнакомым, по сути, человеком, от которого меня легонечко так потряхивает и когда-нибудь настигнет нервный тик, мой багаж в Сен-Тропе, на улице ливень стеной, и мы застряли в богом забытом месте, в номере с одной кроватью на двоих.       Если бы меня спросили, знаю ли я, как зовут всадников Апокалипсиса, то я бы не секунды не мешкая, ответила: Нильсен, Ливень, Замужество и Мокрое джинсовое платье.       — Харррис, выметайся оттуда, — настойчивый стук в дверь выбил меня из раздумий о своей горькой судьбе и неудавшемся с самого начала отдыхе. Я смахнула подступившие слезы, наспех умывшись водой.       Я открыла дверь и уступила место Нильсену, уже переодетому в темно-синюю футболку, отчего его взгляд показался еще ярче, и потертые джинсы. В такой одежде он выглядел как нормальный человек со слегка взъерошенными влажными волосами. Обаятельный молодой человек.       Что за мысли в моей голове и откуда эти эмоциональные качели? У меня развивается Стокгольмский синдром? Мне, кажется, пора к психотерапевту. Не была у него с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.       Дождавшись возвращения Алекса, я направилась вместе с ним на ужин, который тоже не сулил ничего приятного, кроме гнетущего молчания и переглядываний словно невзначай. Пока мы шли по лестнице, я ощущала на затылке его пристальный взгляд, но боялась даже повернуться, чтобы не встретится с этими нахальными синими глазами. Оставалась всего пара ступенек, как сзади раздался голос Алекса:       — А тебе идет, — он сказал это без издевки, без ноток сарказма, и оттого поверг меня в абсолютный шок. Обладая природной грацией камня из Стоунхенджа, я споткнулась о бережно постеленный в лобби ковер и почти произвела стыковку с полом, если бы не руки Нильсена, поймавшие меня, перехватив поперек талии и крепко прижимавшие к себе. — Тебе опасно делать комплименты, Харрис, ты сразу запускаешь программу самоликвидации, — его вкрадчивый и насмешливый голос прозвучал где-то рядом с моим ухом, отчего мои щеки вспыхнули.       — Я просто не заметила ковер. Спасибо, — я посмотрела на Нильсена, благодарно кивнув через плечо, заметив чертей, пляшущих в его глазах победную румбу. Затем, высвободившись из цепкой хватки Нильсена, расправив плечи, гордо пошагала в сторону ресторанчика.       Зал оказался просторным для такого скромного отеля: за столиками уже сидело приличное количество человек, слева от входа бармен протирал стойку, улыбаясь вновь приходящим посетителям. Играла легкая попсовая музыка, не отвлекающая гостей от трапезы. Но больше всего меня удивила небольшая сцена в центре зала, на которой уже музыканты вытаскивали из кофров свои инструменты. Мне казалось, что я попала в какой-то нереальный мир, где все было слишком атмосферным и нарочито романтичным, но, возможно, это лишь потому, что мы во Франции, а у них романтика — это национальное.       Выбрав столик в углу зала, Алекс подозвал официанта и сделал заказ: вишисуаз — холодный овощной суп, который готовили с вином. Я в очередной раз хмыкнула про себя — какой человек будет есть холодный суп, когда за окном ливень и время движется к ночи?       Он странный. И невыносимый. И вот когда делает заказ, так волосы зачесывает своими чертовыми аристократическими пальцами, что я как заколдованная смотрю на него. И снова он смотрит на меня в ответ, лишь слегка дергая подбородком, мол, чего уставилась?       — Ты что-то выбрала уже? — кивает на меню и краешком губ ухмыляется.       — А? Да, выбрала, я буду картофельный гратен с шафраном и филе индейки под апельсиновым соусом. И бутылку Пино гриджио, пожалуйста.       Снова этот укоризненный взгляд, узнаю его из тысячи — недовольный Нильсен.       — Ну что опять? Я не могу расслабиться? Почему надо так осуждающе смотреть постоянно? — повернула голову в его сторону, жалобно вздохнув.       — Потому что расслабляться без алкоголя тебе в голову не приходило? — он спокойно и пронзительно посмотрел на меня, подпирая рукой голову.       — Не учи меня, как мне быть, как жить и как расслабляться. Ты мне все-таки, еще не муж. Пусть даже на бумаге, — с нескрываемым раздражением я встала из-за стола и направилась к барной стойке.       Музыканты на сцене что-то начали наигрывать, обволакивая посетителей ресторанчика мелодичными распевами. Атмосфера уюта и расслабленности никак не хотела передаваться мне, поэтому я воспользовалась помощью бара. Опрокинув в себя порцию обжигающего бурбона, я стояла, облокотившись на деревянную столешницу, глядя как на танцпол выходят люди, парами кружась в непринужденном танце. Из кухни вышел официант, несущий наш заказ и манящий запах горячей еды вынудил меня снова вернуться за столик.       Алекс копался в телефоне, листая электронную почту, затем увидев что-то, стремительно поднялся из-за стола и направился к выходу. В моем сознании, слегка пропитанным алкоголем, тут же смешался коктейль из обиды и абсолютного расстройства, которое вылилось в желание дикой мести этому красивому мужчине с омерзительным характером за потраченные нервные клетки. Мой коварный план созрел в считанные секунды, когда я увидела одинокую тарелку Нильсена и корзинку со специями и соусами на столе. Схватив стеклянную бутылочку с изображением жгучего перца, я тряхнула ею над супом Алекса пару-тройку раз, старательно размешав это огненное варево, скидывая с себя все подозрения.       Нильсена не было около пяти минут, но возвращался он тоже через барную стойку, где махом опрокинул в себя двойную порцию алкоголя. Мне стало дико интересно, что могло так разозлить этого железного человека, но ожидание его реакции на жгучую, в прямом смысле, месть грело душу еще сильнее.       Этот спектакль я хотела смотреть из первых рядов, поэтому поспешила смыться, разыграв из себя снова подвыпившую дурочку, ломанувшуюся покорять танцпол под какой-то латинский мотив.       Ну что ж, мистер Нильсен, надеюсь, твой суп будет с огоньком.       Парочки кружились, утопая в соблазнительных волнах музыки, прижимаясь друг к другу, а я была звездой этого места, в мужских шортах и футболке, танцуя по паркету босиком. Искоса поглядывая на Нильсена, самозабвенно поглощающего свою еду. Одна ложка, другая, третья и его лицо совершенно не менялось. Он только стал чуть пристальнее следить за мной взглядом, чем раззадоривал меня еще больше, и я танцевала с все большей экспрессией, удивляясь, почему мой план не действует как нужно. У него что, еще и рецепторы отсутствуют? Я отчаянно кружила бедрами, трогая себя руками, и ловила взгляды незнакомцев на себе. Один из них — парень, афроамериканец атлетичного телосложения с длинными дредами, собранными в хвост, сидевший за барной стойкой, подошел ко мне, и мы продолжили танцевать вместе. Я смотрела, как округляются глаза Нильсена, но этот чертов Терминатор не переставал есть долбанный суп, а лишь активнее работал ложкой, прожигая дыру во мне. Я видела, как темнеет его взгляд, и это меня до чертиков пугало и веселило одновременно.       Вот уже руки незнакомца приобнимали меня за талию, ведя в танце, и я откинула свою львиную гриву назад, чуть прогибаясь в пояснице, как вдруг заметила боковым зрением приближающуюся угрозу в конверсах. Нильсен шел спокойно, но словно ему кол в зад загнали — настолько он был сосредоточен и зол?       — Мы спешим. Очень. Спешим, — выхватывая меня из рук очаровательного партнера по танцам, Алекс схватил меня обеими ладонями за лицо и впился губами в мои. Я моментально напряглась, а затем безвольно обмякла, потому что он положил мне руку на затылок, придвигая еще ближе и нагло проникая языком в мой рот, исследуя каждый миллиметр, углубляя поцелуй. Первая мысль, промелькнувшая в голове, была насчет того, что он восхитительно целуется, но вторая мысль заставила мое сердце упасть камнем на дно к Губке Бобу. А также почувствовать свою месть на языке буквально. Мой рот горел адским пламенем от жгучего соуса, который я так заботливо подливала в суп Нильсена. Когда он отпустил меня, я смотрела на него глазами, полными слез оттого, что казалось, получила ожог всей слизистой рта четвертой степени.       Я хватала воздух, пытаясь загасить пламя во рту, но это еще больше усугубляло мое положение и внутри нестерпимо жгло. Садист же смотрел мне прямо глаза, стиснув мои щеки в руках.       — Если ты думаешь, что сможешь переиграть меня — ты сильно ошибаешься, Агата.       Последнее, что я видела, это как Нильсен почти бегом несется в сторону уборной. Во рту у меня все еще шла вьетнамская война, а на лице играла дебильная улыбка.       Меня поцеловал Александр Нильсен. И мне это понравилось.