Свадьба

      Всю дорогу до участка всё еще сырая и перепачканная песком одежда возвращала моё возбужденное сознание в ту реальность, где нам грозил штраф и, скорее всего, ночь за решёткой. А вот шведскому спокойствию можно было только позавидовать — этот робот по имени Алекс переключался молниеносно, подстраиваясь под ситуацию и не выпуская её из-под своего контроля. Нильсен был задумчив и собран, сидя, как и я, с мокрой задницей на заднем сидении патрульной машины, размышляя о каких-то своих Александровских делах.       Наши плечи соприкасались, но вот руки Алекса оставались скрещёнными на груди. Пока за окном мелькали пальмы, песчаные пляжи и море, у которого чуть не случилось моё грехопадение, я снова задумалась о том, что в какой момент этот парень перестал быть раздражающим.       Между нами вообще происходило чёр-те что — иначе как объяснить дух соревнования, идиотские игры и совершенно недетские продолжения этих вакханалий? Витая в своих мыслях, я обмотала локоном свой палец настолько, что он слегка опух, а кровотока в нём осталось столько же, сколько возбуждения в Нильсене.       По приезде в полицию, нас снова опросили, ухмыляясь тому, что мы побывали тут дважды за сутки. Нильсен радостно перебрасывался фразами с тем сотрудником, которого так нахально обыграл в настольный хоккей. Тот, видимо, намекал на реванш, чем ещё больше тешил эго северного оленя. Но, вопреки ожиданиям, спортивное состязание не состоялось.       На мои истеричные вопросы, почему нас все-таки задерживают, Нильсен абсолютно спокойно объяснил, что пока наши личности не будут установлены, а полиция не свяжется с отелем и так далее — мы будем вынуждены посидеть в этом милом месте.       Нас рассадили по разным камерам, которые находились в соседнем крыле здания. Это пристанище на ночь больше походило на клетки для цирковых животных: решётчатые металлические кубы с такими же железными лавочками по периметру; камеры находились впритык друг к другу, но вот их постояльцы были расселены по половому признаку.       Моей соседкой оказалась слишком потасканная и видавшая виды женщина с крайне низким уровнем социальной ответственности. При первом взгляде на неё я обратила внимание на лицо с макияжем, которому позавидовал бы сам Джокер: губы были так неровно накрашены, кусочки помады украшали её щербатую улыбку, а под глазом красовался приличных размеров фингал, который идеально контрастировал с зелёным цветом её теней.       Я осторожно осмотрелась и присела в правый угол, скрещивая руки и ноги, устанавливая психологический и физический блок от всего этого сумасшествия.       Нильсену повезло не меньше: его соседом оказался какой-то отвратительного вида клошар, который дурно пах, а в длиннющей неопрятной бороде всё еще догнивал его прошлогодний ужин, судя по виду. Я повернула голову, оглядывая Алекса — немой ужас, застывший в его глазах заставил меня издать громкий смешок. Услышав мою реакцию, мокрая шведская задница чуть снова не испепелил меня взглядом.       — Ну и что ты мне сделаешь? — я издевательски скривила лицо.       — Придушу тебя через решётку камеры, конечно же, Харрис, — он устало выдохнул и плюхнулся на лавку в углу своего обезьянника так, что мы сидели спина к спине. Тепло его тела слегка успокаивало, даже с учетом железных прутьев, разделявших нас.       — Если мы доживём до утра и не задохнемся от зловония, то я первая иду в душ, Нильсен. Просто прими этот факт.       — Это мы ещё посмотрим, Харрис, — его голос немного смягчился. Он слегка откинул голову и выдохнул с обреченностью.       Время тянулось мучительно медленно, но в следующую минуту в мужской части «тюрьмы» началась какая-то возня, отчего я почувствовала, как напряглась спина Нильсена.       Патрульный вёл под руки нечто человекоподобное, но не имевшее явной гендерной принадлежности — из моей груди вырвался истерический смех, когда эту размалёванную и пьяную фигуру заталкивали в обезьянник. Существо что-то громко пело, при этом размахивая подолом своего розового платья, открывая вид на отсутствующее бельё. На худощавых и жилистых ногах красовались местами порванные колготки в крупную сетку, явно мужскую шею с кадыком украшала вереница разноцветных дешевых бус, которые оно теребило грязными пальцами с алым маникюром. Щетинистое лицо было размалёвано похлеще, чем у моей соседки по несчастью: ярко малиновая помада и тени в цвет, местами отваливающиеся накладные ресницы и съехавший в сторону белокурый парик, а-ля Мэрилин Монро. Существо пело что-то из репертуара Эдит Пиаф прокуренным голосом, спотыкаясь и кружась по камере под изумленным взглядом бомжа и Алекса.       Я уже содрогалась в истерическом хохоте, предвещая беду, но моё сознание даже не предвидело такого развития событий. Видимо, моё проклятье тотального невезения перешло к Нильсену через поцелуй: пьяный трансгендер средних лет и сильной степени потасканности, танцуя, приземлился прямиком на колени Алекса, продолжая что-то петь и трогать его недовольную физиономию руками. Швед напрягся всем телом, одним точным движением смахивая эту ночную бабочку на пол, словно хлебные крошки с брюк, вызывая поток проклятий и ругательств на французском, судя по интонации Падшего, во всех смыслах, транса.       — Боже, Нильсен, ты пользуешься популярностью, — я не могла остановиться и уже держалась за ноющий от смеха пресс.       — Теперь ты понимаешь, что мне нельзя в тюрьму — я слишком красив, — Нильсен всё ещё держал сжатые кулаки в полной боеготовности, отчего под рубашкой вырисовывался легкий рельеф предплечий, сводящий с ума.       — Мне уже можно пошутить про петухов? — неприкрыто хрюкая, издевалась.       — Ни слова больше, Харрис, — я видела, сквозь слезящиеся глаза, как Нильсен изогнул губы в полуулыбке.       — Иначе что? — я хитро сощурила глаза.       — Свяжу и отшлепаю. Я уже вроде бы предупреждал, — его взгляд через плечо устремился на меня, и он был пугающе серьёзным, вынуждая меня нервно сглотнуть и перестать неистово смеяться.       Остаток нашего заключения прошёл более-менее спокойно. Сокамерники Нильсена нашли общий язык быстрее, чем ожидалось: недо-Мэрилин пела весь репертуар французских шансонье дурно пахнущему бомжу.       — Харрис, — Алекс обратился ко мне, так же сидя спиной к спине со мной, — я забираю свои слова обратно.       — Какие? Про отшлепать? — я игриво обернулась через плечо, но встретилась лишь с затылком шатена.       — Ты не самая худшая певица в мире, у тебя появился достойный конкурент, — он минуту помедлил и продолжил, ухмыляясь. — Про отшлепать — я был предельно серьёзным. — Алекс развернулся, оказываясь губами близко к моему уху и, понизив голос, тихо прошептал: — Но ты должна будешь сама об этом попросить, каттен.       Щёки в момент вспыхнули от его вкрадчивого, низкого шёпота. Я залилась румянцем, а адекватное восприятие реальности унеслось от меня далеко и надолго.

***

      Рано утром, когда жандармы решили, что мы уже достаточно провоняли запахом криминала Сен-Тропе и готовы искупить все свои грехи парой сотен евро за недостойное поведение, нас выпустили из этой каталажки, предварительно вручив протоколы об административном правонарушении.       — Думаю, повешу на холодильник вместо магнитика, — я хмыкнула себе под нос. — Вот тётушка обрадуется.       Нильсен стоял на ступенях перед участком, разминая затёкшую шею и руки, потягиваясь. Я прикрывала рот ладонью, сдерживая сладкий зевок, но моё внимание привлекла манящая полоска пресса, над поясом джинс Алекса, показавшаяся из-под задравшейся футболки. Видит Бог, я не планировала заглядываться, но события прошлой ночи никак не шли у меня из головы. Нильсен же, заметив мой застопорившийся на нём взгляд, довольно улыбнулся, хмыкнув, проводя большим пальцем по своей нижней губе.       Ты снова играешь со мной, красавчик, я чувствую это.       — Вызовем такси? — я попыталась отвести взгляд, усердно делая вид, что вчитываюсь в протокол на французском.       — Так, ну раз тачку ты утопила, а у меня в кармане осталось всего пять евро, Харрис, то, пожалуй, я пройдусь пешком, — он двинулся в сторону кованых ворот, венчавших парковку полицейского участка. Я раздражённо фыркнула, цепляясь за край рубашки этого невыносимого, упертого осла.       — Наступил век эмансипации и феминизма, так что я заплачу, Нильсен, — наши глаза снова встретились, но Алекс смотрел как-то недоброжелательно. — Считай, это моральной компенсацией за… — незавершенный петтинг, чуть не вырвалось из моего рта, — утопленную машину и песни трансгендера.       — Уговорила, но я иду в душ первым.       — Ну, уж нет, я не настолько провинилась, Нильсен.       — Попробуй остановить меня, Харрис, — он ухмыльнулся, доставая из кармана телефон и вызывая нам машину до отеля.