Антилюмион

Мудрость — это ум, соединенный с добротой. Ум без доброты — хитрость. (Изречение)

Люциус Малфой прибыл в зал судебных заседаний в сопровождении двух охранников с нашивками Азкабана на мантиях. Одетый в чистую казенную одежду не со своего плеча, на пару размеров больше, он словно растворился в этом ворохе тканей. Шикарные некогда волосы, являвшиеся предметом его особой гордости, были стянуты в тугой хвост. Таким образом явно пытались скрыть ужасные раны. Гермиона, как и при общении в камере, не могла отвести глаз от его рук. На сей раз жестам помешали кандалы, которые сомкнули на его запястьях. Стражники из зала судебных заседаний вышли. Слушание проводилось закрытым. Она за время практики не видела всех судебных залов. Гермиона предполагала, что их было несколько под разные нужды, но пространство могли трансформировать с помощью магии. Обычно судилище строилось амфитеатром для создания хорошей акустики. И давление на преступника оказывалось не шуточное: подсудимый чувствовал всю мощь власти, он был букашкой перед буквой закона. Во время процессов преимущественно было полутемно. Этот факт раздражал ее, мешая сосредоточиться на первых порах, но позже Гермиона оценила предусмотрительность судебной службы — некоторые преступники бывали так страшны, что видеть их не хотелось. На заседании по делу Малфоя присутствовало всего десять сотрудников Министерства, каждый из которых выполнял определенную задачу, а комнатка показалась крошечной, имея всего три ряда стульев и кафедру. Секретарь суда располагался на первом с планшетом на коленях и чувствовал себя явно неуютно, поминутно оглядываясь. Председатель Визенгамота — мужчина среднего возраста, франтоватый, даже красивый, буквально наслаждался своей властью, таким мог быть сам Малфой на данном этапе, если бы его не исковеркали война и тюрьма. Гермиона дождалась приглашения, встала со своего места в первом ряду и подошла к подзащитному. Это обвинительную речь положено было слушать, как глас Божий с небес, а адвокат должен был вещать на уровне преступника, как будто тот оправдывается, но не своим голосом. Остальных членов комиссии видеть приходилось, но ни с одним из них она не общалась. То были влиятельные маги, занимающие руководящие посты в Министерстве. На лицах многих отражался ужас, если не прямо, то косвенно, разлитый во взгляде слишком широко открытых, выпученных глаз. Многие из них раньше имели дела с Люциусом или вынуждены были ему подчиняться, поэтому и отводили глаза, предпочитая переглядываться. Гермиона обратила внимание, что, кроме нее, прямо на Малфоя никто не смотрит. Она тут же причислила свой интерес к списку патологических, требующий немедленного искоренения. Но последний опыт общения говорил об обратном. Малфой был интересным собеседником. Оказывается, он умел говорить вежливо, не обзываясь, словно невоспитанный хулиган. И все то, что за многие годы не украсило его репутацию, выглядело как наваждение. Закрадывались сомнения, не находился ли он под искусным империусом, лишь угождая чужой воле. Но сам Малфой — человек дальновидный и изворотливый — почему-то не воспользовался идеальной возможностью избежать правосудия. Даже кондуктор Ночного рыцаря Стэн Шанпайк маскировал свою лояльность идеям Волдеморта под воздействием империуса и был отпущен при условии надзора. С другой стороны, фигура Малфоя являлась слишком значимой, чтобы манипулировать применением непростительных, а вопрос в том, сколько империусов он наложил собственноручно оставался открытым.

***

— На основании выше изложенного, я прошу отнестись с пониманием и снисхождением к моему подзащитному… И освободить его в зале суда при условии соблюдения договора о надзоре, ограничения в занимании государственных должностей и ограничении колдовства сроком на шесть месяцев. Она выдохнула и окинула взглядом присутствующих, наблюдая оживление в зале, невнятный ропот. Хорошо хоть не последовало выкриков с места. Все действо было срежиссировано без ее участия, а решение готово. Они просто не прочь были послушать, как станет выкручиваться защитник, и не прогадали. Только секретарь суда, явно простуженный, уткнулся в бумагу, держа перо в одной руке, а в другой платочек размером с наволочку у носа. — Всего-навсего? При таком «послужном списке»! — ехидно воскликнул председатель Визенгамота, но тут же посерьезнел. Она замерла. Сейчас пророчество Малфоя должно было сбыться, а присутствующим открыться истинная подоплека всех телодвижений, предпринятых в сторону этого дела. — Ко всем справедливым ограничениям, на которые ссылается госпожа адвокат, пытаясь представить нам, что жизнь преступника окажется тяжелой и суровой, способствующей дальнейшему пути искупления, присовокупляю… Внесение пожертвования в фонд «Жертв второй магической войны», — он оперся руками на кафедру и буквально навис над залом, глядя на Малфоя, сидящего на стуле, как на пьедестале, но в цепях, и на Грейнджер подле него. «И конфискацию имущества!» — прозвучало в голове мисс Грейнджер. Но она слишком хорошо знала, что с родовыми поместьями это — вопрос спорный. Без хозяйской руки они становились бесполезными, ветшали и переставали концентрировать магию, так что практика отъема жилища была оставлена несколько веков назад. Цепи лязгнули, кандалы, приковывавшие руки и ноги преступника, открылись. Малфой встал медленно, с усилием. Сгорбился и направился в сторону секретаря, чтобы получить бумаги. Гермиона услышала его тихий, но внушительный голос, резонирующий под сводами зала. — Для операций в банке мне понадобится палочка. Вы получите ее обратно вместе с суммой. На счет моей публичности волноваться не стоит. Я думаю, вам и надзор не понадобится, — Люциус выпрямился с усилием и глядел на председателя суда едва ли не с усмешкой. — Вы ее получите! — преувеличенно весело отозвался уважаемый председатель. — Кроме того, мы оговаривали вопросы огласки… — Буду вам признателен! — Люциус выдавил такую ужасную улыбку, что несколько человек отшатнулись, Гермиона машинально переместилась так, чтобы продолжать видеть его лицо. Она присела на краешек стула в нижнем ряду амфитеатра рядом с секретарем. — Признательность свою выразите вашему деятельному адвокату. Ни за что не поверю, что подобные подвиги красноречия совершаются на министерском пайке, — он бросил взгляд в сторону секретаря, мусолившего перо. Тот выполнял свою работу исправно, оглянулся немедленно, словно имел глаза на затылке, и заскрипел вновь, сменив пергамент. А Гермиона, все еще находившаяся здесь же, пошатнулась, чувствуя, как почву выбивают из-под ног. Вся процессия двинулась к выходу, а она потянулась, словно намагниченная, за Малфоем, желая потребовать объяснений. — Мистер Малфой… — окликнула она, не узнавая свой осипший голос. — Вам что-то нужно, мисс Грейнджер? Может быть, хотите взглянуть на сумму, прописанную в контракте, так сказать, из чистого любопытства? Хотя, впрочем, послушайте… Он ухватил ее за руку и буквально пронзил взглядом прямо в глаза. В звенящей тишине они стояли в опустевшем коридоре. Гермиона чувствовала удивительную причастность к жизни Люциуса Малфоя. Как будто у них была общая тайна или дело, как будто у них могло быть что-то общее, кроме стен Азкабана. — Что вам еще угодно? Меня только что обвинили в получении взятки, я не удивлюсь, если не позднее завтрашнего дня с меня потребуют объяснений. А я всего лишь делала свою работу, — хотелось плакать, но глаза высохли, их будто засыпали песком. — Позвольте, но первой ко мне обратились именно вы. Я лишь подумал, что могу просить вас о небольшом одолжении. Вы, как ни странно, стали за пару этих дней единственным человеком, заинтересованным в моей судьбе, довели начатое до конца. И я вам доверяю. С вами не случится ничего плохого! — произнес он с нажимом. Гермиона с усилием перевела взгляд на руку, сжимающую ее кисть. Малфою явно дали возможность привести себя в порядок. Ровные, чистые ногти, никаких разбитых костяшек… И стоял он так близко, что можно было почувствовать запах, если бы тот был, но он явно мылся. — И как еще я могу вам послужить? — спросила она с горечью, отгоняя наваждение, производимое видом его рук, как будто концентрирующих неведомую силу. — Все просто. Распоряжение подобными суммами требует участия поручителя, который выступает гарантом моей вменяемости, а не платежеспособности. Поручитель, скрепляя контракт подписью, ручается, что именно я, в здравом уме, не подвергаясь воздействию извне, манипулирую означенной суммой, — он отвел взгляд и плотно зажмурился на мгновение, прокручивая очевидно в голове эту фантасмогорию, но руки не отпустил. — Действительно, просто. Но я не понимаю, как могу выступать экспертом в оценке психического здоровья. И как можно спрятать факт внешнего влияния на ваше решение? — они медленно двигались в сторону министерских лифтов, Гермиона уже не пыталась вырваться, поглощенная разговором. — Как раз решение преподносится моим и только моим. Разве вы не слышали слово — пожертвование? — Малфой разглядывал ее пристально. За несколько часов, проведенных за разговорами, она привыкла к этому взгляду. Он все время искал что-то, заглядывал в глаза, изображая неподражаемую холодность, и тут же смеялся над чем-нибудь, прикрыв веки и ища физического контакта. Она отнесла его желание прикасаться к живому человеку к разряду инстинктивных. Ведь все, что он видел вокруг себя несколько лет, сводилось к четырем стенам и кучке гнилой соломы в углу. Она подумать не могла, что в нем все еще не умер ловкий манипулятор. В конечном счете, его убежденная неприязнь к волшебникам маггловского происхождения, то есть грязнокровкам, могла быть наигранной, в актерском мастерстве ему не откажешь. И ему не было противно. Он мог забыть под гнетом лишений о мнимой разнице. Гермиона много чего себе напридумывала, она знала за собой, что быстро увлекается, но обычно ей удавалось довести любое увлечение до логического конца, исчерпать его. И она надеялась, что с окончанием дела забудет Люциуса Малфоя, как страшный сон. Вопрос о том, забудет ли ее Люциус Малфой, виделся абстрактным и недоказуемым. Она бралась отвечать только за себя. И вот ее ждал первый сюрприз.

***

Они вышли на улицу. Обычный шум и гам Косой аллеи окутал их. Мальчишки, как и сто лет назад выкрикивали свежие новости Пророка, предлагая купить газету. Из кофеен доносился умопомрачительный аромат. Шумели и трещали хлопушки. Прямо на улице продавали всякую неприглядную зельеварческую начинку. Какой-то торговец выплеснул перед ними на мостовую слизь из пустого бочонка. Гермиона еле отпрыгнула. Все слишком пестрое, громкое и фальшивое по сравнению с настоящими страшными делами, творящимися за этим фасадом. Малфой уверенно повернул в сторону банка. Гермиона не переставала ощущать крепкое рукопожатие, ее било крупной нервной дрожью. Фарс продолжался, только теперь в него были втянуты все, кто поздоровался походя, кто, не здороваясь, бросил множество косых взглядов. Ведь как бы плохо Люциус не выглядел, но его порода ни коим образом не маскировалась. — Надо было применить оборотное, — произнесла она озабоченно. — Зачем же? Вызвать еще больше вопросов у господ гоблинов? Да и я хочу впервые за много лет побыть собой! — отрезал он, сжимая ее пальцы до боли, но совершенно не интересуясь ощущениями спутницы, глядел он четко перед собой. В здании банка Люциус стремительно пронесся к конторке, за которой сидел гоблин, веками обслуживавший дом Малфоев. Гермиона чувствовала себя по-дурацки, как будто они собирались вновь грабить банк, хотя у нее давно был собственный счет и крошечный сейф на том же этаже, где гоблины вели прием. Малфой протянул бумаги, особенных эмоций на лице гоблина не отразилось. Она поймала себя на мысли, что во всей этой темной истории слишком много света — гоблины щедро снабдили свое заведение множеством позолоченных люстр и бра на каждой колонне, видно было каждую черту на сморщенном лбу, каждую пору на крючковатом носу и волосок в остроконечных ушах гоблина. — Поздравляю с возвращением! — прогнусавило существо. Гоблин бегло посмотрел на протянутый лист. — Я вижу, вы готовы предоставить поручителя. — Мисс Гермиона Грейнджер! — Малфой кивнул сдержанно и с достоинством. — Но вы сами понимаете, что не все условия соблюдаются? — поинтересовался гоблин сухо, окидывая внимательным взглядом маленьких глаз-буравчиков неожиданную спутницу своего клиента. — Понимаю. Моя будущая жена. Дайте руку… — произнес Малфой властно. На самом деле руку Гермионы он продолжал держать и с такой силой, что она слегка онемела. В повисшей паузе она ничего не видела, кроме сурового лица, полного решимости и обладающего такой волей, что на секунду ей показалось, что они оговорили этот выход. Равно как и применение банального гипноза, нейро-лингвистической кодировки, преподносящей все свершившимся фактом, имело место быть. И вырваться, чтобы ослушаться, сил уже не было. Она странным образом прониклась значимостью бесконечного рукопожатия. Глаза гоблина блеснули недобро. Он провел крючковатым птичьим ногтем по верхнему из пергаментов в стопке и протянул длинный стилет. Малфой одним движением рассек кожу на подушечках их пальцев, сомкнутых в рукопожатии, отпустил, приложил свой указательный к ее безымянному — она ощутила липкую влагу и болезненную пульсацию в порезе. Гоблин услужливо протянул листок. Малфой с усилием прижал окровавленный палец легковерной жертвы аферы к нижней части пергамента, а свой — с гордостью, словно указующий перст. — Вот теперь все в порядке. Я попрошу поставить подписи, — елейно заскрипел гоблин. — И не забудьте о консуммации брака.