Антилюмион

Хорошее дело браком не назовут… (Шутка)

— Что еще за консуммация? — зашипела она, как будто проснулись способности к парселтангу. — Я рад, что факт нашего бракосочетания не вызывает у вас отторжения, — Люциус с кивком подал ей руку и потащил вон из зала, разговаривая на ходу. — Но я… Мне… — она совершенно потерялась. — Что мне делать? — Ничего. Живите. Жизнь — удовольствие сама по себе! — Малфой звучно усмехнулся и вдруг подтянул мешковатые штаны. Она все ждала, что Малфой произнесет что-то значимое, что вернет ее в исходное положение — с головы на ноги. Внутренне она даже к оскорблениям приготовилась. К тому, что он, полный презрения, обзовет ее грязнокровкой и предложит катиться к дементорам в глотку. Значение неприятного на слух слова, о котором она спрашивала, Гермиона конечно же знала. Консуммация брака имела особенный смысл, если невеста на момент бракосочетания оставалась девственной. Девственная жертва пробуждала море энергии, формируя практически выброс, в ходе которого устанавливались жесткие связи, вплоть до того, что даже на теле возникали отметины. Но их первый раз с Роном ничего подобного не всколыхнул. Вероятно потому, что не было никаких данных перед тем обязательств. — То есть, — начала она аккуратно, — я могу вернуться домой? И мы ничего такого друг другу не должны? — в горле поселился комок, она невольно сглотнула. — Как вам будет угодно. Единственное, я бы не стал тянуть с засвидетельствованием нашего брака. Если вам, конечно, не надо подготовиться особенным образом. Вы ведь живете с мужчиной? — спрашивал он деловито, будто обсуждая условия следующей сделки. — Живу. И, между прочим, добровольно, — она гордо вскинула голову, считая, что бой почти выигран. — Замечательное определение. Я думаю, что не оскорблю ваши чувства, являясь вашим мужем. Вы ведь не особенно любите вашего эм… приятеля? — спросил он так тихо, что Гермиона вынуждена была придвинуться, она словно впервые увидела существенную разницу в росте. — Но я и вас не люблю! — почти вскрикнула она, останавливаясь посреди волшебной улицы и воровато оглядываясь, все же разговор шел о личном. Собственная фраза, брошенная в сердцах, напомнила о корне возникшей проблемы. Люциус Малфой (неожиданно) имел полное право требовать выполнения супружеских обязанностей. А у нее не осталось ни одного аргумента, чтобы возражать. Если никого не обманывать, включая себя, она и правда не любила ни одного из этих мужчин. То, что Гермиона Грейнджер испытывала к Рональду Уизли, называлось симпатией, привычкой, нежностью, но никак не любовью. В подростковом возрасте что-то еще такое, смахивающее на неизъяснимое томление, волновало ее. А в момент, когда большинство юношей и девушек озаботились поиском пары, у нее было два друга, здорово снимающих вопрос мужского общества. Одного из них вполне можно было представлять своим парнем, тут и желания особого не требовалось. А отсутствие любви компенсировалось хитростями и премудростями. Вроде того, что в любом человеке можно найти хорошее и привлекательное, а один мужчина ничем не лучше другого. И вообще, иметь их можно множество, соблюдая некоторую осторожность. Да будет проклят Шадерло де Лакло и его «Опасные связи»! — Я тоже вас совершенно не люблю! — отозвался Малфой. — Поэтому говорю: вы останетесь вольны выбирать свой путь, образ жизни, свое окружение. И я на вашем месте не приписывал бы физическому акту столько романтических черт. Он был настолько бесстрастен, что, добавь Люциус чуток мимики, сморщи он нос, будто чувствует дурной запах, и его можно было заподозрить вновь в ненависти. Ее словно в нечистоты окунули, а после выдали добрую порцию отрезвляющего. Никак он не изменил своего отношения, а внутренне, должно быть, еще и потешался над гриффиндорской самоотверженной дуростью, которой в Гермионе всегда было с лихвой. Все, что было связано с Малфоем, продолжало оставаться гадким, но перспектива разом избавиться от его общества вдохновляла на подвиги. — Вы правы и великодушны. Это, должно быть, особое благородство, — отвечала она со всевозможным сарказмом. — Я не хотела бы мешать вам жить, только помочь! Поэтому примемся за дело, — приходилось отыгрывать комедию за двоих. — Дел у нас несколько… — Малфой так легко обозначил их парой, что в животе что-то екнуло. — Мы направимся в Аврорат и сдадим мою палочку. По пути заглянем в канцелярию, исключительно проверить, что наш пакт, заключенный так спонтанно в Гринготтсе, двинулся по бюрократической лестнице. Иначе мои притязания будут выглядеть насилием. А потом подумаем о месте и времени. Гермиона кивала с монотонностью китайского болванчика. Она соглашалась с постановкой вопроса. Но сюрреалистичность происходящего навевала мысли о ночном кошмаре. Она с ужасом взирала на здание Министерства, на Малфоя, обернутого в подобие маггловской пижамы огромного размера, которую можно было увидеть в старом кино на респектабельных дедушках. Он держал под мышкой свою импозантную трость с палочкой внутри, как в ножнах, в целом напоминая человека, выскочившего во время пожара в чем пришлось, но прихватившего самое дорогое. Огромные пространства атриума заставили втянуть голову в плечи. Ощущение грязи, покрывающей ровным слоем ее персону, не проходило, ей показалось, что все тело стягивает коростой. Теперь Визенгамот в полном составе получал доказательство сделки между ними. Плюс ко всему она летела с работы с мелодичным свистом, а после расчета на работе, когда жить станет не на что, вряд ли могла претендовать на часть того, что оставалось в собственности Малфоя. Если он думал уничтожить ее, то своими действиями уже добился много. Но самое важное заключалось в том, что она не могла вернуться к Рону. В качестве кого? Достаточно было один раз промахнуться, чтобы проиграть по всем фронтам. Пока она не придумала, как и что скажет Рону, человеку, с которым ее соединяло неизмеримо большее. И все же стоило попробовать опротестовать этот брак… Сейчас же Гермиона уличила себя во лжи и во рту вдобавок стало горько, как от разлившейся желчи. Ее будто отсекли от прошлой жизни, ничего пока не дали взамен, но и пути назад не оставили. Разве она не тяготилась в последнее время их союзом? Ей хотелось покоя и свободы, постоянное вторжение в личное пространство раздражало и стало напоминать ежедневное вскрытие нарыва. Она будто была соткана из раздирающих противоречий, мучаясь плеядой психосоматических нарушений от озноба до шума в ушах и болей в мышцах, заставляющих переминаться с ноги на ногу. А Малфой предлагал вожделенную свободу (пилюлю собственного авторства от всех болезней). Он почти клялся, что их формальное засвидетельствование поменяет ее жизнь только к лучшему. Она не стала бы ему доверять, но ведь и он что-то терял в тот момент, когда решился использовать ее так топорно и прямолинейно. Возможно, Люциус, поднаторевший в интригах, знал, как поступить дальше, чтобы не терпеть рядом с собой грязнокровку. Так ему ничего и не грозило! Она поспешит устраниться сама от участия в его судьбе, а событий, требующих присутствия обоих супругов, не так и много. Люциус сам зашел в кабинет канцелярии, великодушно позволяя ей не светиться в этом змеином логове, демонстрируя красные очи и подозрительно опухший нос. Она не плакала, нет, она несколько лет не могла выдавить ни одной слезинки после финальной битвы в той войне. Она стояла, прислонившись лбом к стенке в ожидании, когда Малфой выйдет из канцелярии. Народу сновало много, но это уже не волновало ее, как могло бы пару минут назад. Гермиона не думала, что жизнь кончена, но и не вступила на новый виток. Люциус вышел, помахивая двумя бумагами с блестящими вензелями и сургучными печатями. Она все силилась разглядеть его, не понимая, что в глазах мутным стеклом стоят слезы, первые ненавистные слезы, которые не принесут облегчения и совершенно неуместны в данном случае. На затылок легла тяжелая ладонь. — Не раскисайте! Впереди нас ждет длинный день, — напомнил Малфой самым убедительным голосом. — Откуда в вас столько энергии? Вы только что покинули тюремные застенки, можно было дать себе немного времени на раздумья. Вы свалитесь… — заключила она в предвкушении очередной спасательной операции, хныкать расхотелось так же внезапно, как и накатило. — Не исключено, — Малфой усмехнулся. — Но я не стану вас задерживать дольше необходимого. И вы, скорее всего, не узнаете, как изменилось мое самочувствие. Точнее говоря, я бы и не хотел, чтобы вы знали, как это будет выглядеть, — он рефлекторно опустил уголки губ, выдавая степень общего недовольства. — Будете пить? — спросила она с раздражением. — Боюсь, что мне еще очень долго не захочется ввергать свой разум в неконтролируемое состояние. Достаточно с меня поцелуев дементоров, — он инстинктивно потянулся к лицу, как бы отгоняя наваждение, и вновь взял ее за руку. Странное дело, прикасаясь к ней, он будто бы обретал какую-то уверенность и значимость, приосанивался, поднимал голову. И это не в доказательство своей исключительности или своих прав на нее, метаморфозы происходили скорее автоматически. — А ведь говорят, что их держат строго. Ведь как-то это зло можно ограничивать, кроме патронуса? — Гермиона обратила внимание, что за разговором они успели выйти из здания Министерства и двигались к одному из выходов в мир обычных людей. — Можно, — согласился Люциус тихо, ей вновь пришлось приближаться, почти прижиматься, чтобы хорошо слышать собеседника. — Для этого надо убрать все эмоции. Думать можно, но мысли не должны иметь эмоциональной окраски, потому что они питаются как весельем, так и горем, и болью. Лишь то, что напоминает мертвое, их не привлекает. И я был мертв почти все это время. Лишь в минуты слабости им удавалось довести меня до того состояния, что вам довелось видеть, — поведал Люциус доверительно, раньше он не говорил о подобном. Они вышли в маггловскую часть Лондона и тут же столкнулись с особенным шумом большого города. Шины шуршали по асфальту, создавая сплошной гул, заглушающий звуки разговоров, но группа немецких туристов пронеслась, словно свора собак с лаем. Вездесущие китайцы ворковали возле монумента. Она подняла глаза и обрадовалась крошечной точке самолета в небе, ощущая при этом всю мощь маггловской науки. В этом мире заключалось особенное волшебство. Гермиона улыбнулась, чувствуя себя в своей тарелке, но и Люциус показался равнодушным к тому, что неизменно приводило в восторг таких эмоциональных магов, как Артур Уизли, а его, с его определенным отношением к миру простецов, должно было выбить из колеи окончательно. Он куда-то направился, не долго думая. — Вы хорошо ориентируетесь в городе? — спросила она, чтобы прервать молчание. — Сносно… — А палочка?.. Вам не жалко палочку? — хотелось кричать. Она нутром чувствовала обман и опасность, которая угрожала не то ей самой, не то обоим. Палочка у нее была. Она могла сопротивляться, могла заставить его стоять столбом с помощью заклятия «остолбеней». А могла и конфундусом смутить или стереть память. Но последнее Гермиона отмела в ужасе. Руки затряслись, и все демоны, которых она старательно глушила рутиной последние пять лет, восстали вновь. — Разве палочка гарантирует счастье или везение? То, что многие почитают за везение, я считаю проявлением ума. А счастье… Оно, как дьявол, кроется в мелочах. Вы бывали счастливы от прикосновения холодной росы к босым ногам ранним утром? — спросил он внезапно. — Да вы меня соблазняете! — она улыбнулась, рыдая глубоко в душе. Перед ними предстал маленький отель, расположенный в викторианском особнячке. Странное название — «Приют трех котов» — говорило о возможной причастности к волшебству и вряд ли могло послужить достаточно сильной приманкой. От него так и веяло кошачьим духом, затхлостью дома старой девы. Гермиона вспомнила рассказы Гарри о миссис Фигг и саму миссис Фигг, пахнущую кошачьим кормом, очень странную женщину с сумасшедшим взглядом, которая как раз очень любила кошек. В общем, никакого уюта…