Антилюмион

Вы не любите кошек? Вы просто не умеете их готовить! (Шутка)

Внутри обстановка напоминала сотню других, ничем не примечательных старушечьих домов с некоторым налетом приторности, как в кабинете отвратительной Амбридж. Холл встречал посетителей обилием розового цвета уместного в таких количествах только в домике барби. При этом розовыми были вязанные салфеточки и вазочки, в которых стояли розовые искусственные запыленные цветочки, занавесочки с рюшами. Все, чтобы оттолкнуть потенциального клиента, будь он волшебником или магглом. — Хозяева не станут пытать нас на всякий случай? — Гермиона усмехнулась. — А то это место напоминает мне обстановку, которую любила одна дама при власти… — Это заведение принадлежит одному из сквибов нашего рода, — отвечал Малфой несколько натянуто. Из комнаты появилась седовласая старушка, небольшого роста, но с правильными, удивительно красивыми, несмотря на возраст, чертами лица, выдающими кровное родство с волшебной фамилией. За ней действительно шествовало три кота — черный, рыжий и полосатый. — Господин Малфой! — она тотчас принялась кланяться, добралась до руки и начала ее мелко целовать сухонькими тонкими губами. — Как жаль, что я не могла прийти и рассказать о вас то хорошее, о чем они не подозревают. Но они сами, сами… Как замечательно! — Мы долго не задержимся, Дора. Но я попрошу тебя подать в номер яйца Бенедикт и свежего хлеба. Это ведь не затруднительно? — он неспешно убрал руку, чтобы не выдать брезгливость. — Зеленая спальня с кабинетом? — скорее утвердила, чем спросила старушка, с чувством собственного достоинства. Он сдержанно кивнул, подхватил Гермиону под локоть и повел на второй этаж. По пути им встретилось полсотни акварельных миниатюр подписанных буквой «Д», стены, традиционно отделанные дубовым бордюром, и филенчатые двери, снабженные эмалированными номерами. За пределами холла дом выглядел более традиционно и сдержанно. — Заведение работает? — спросила Гермиона недоверчиво. — Я потрудился дать рекламу. Магглы ведь называют ее двигателем прогресса, — он толкнул двери с номерком десять. — Так вы, оказывается, ларчик с секретом! — не без восторга произнесла Гермиона. — Поверьте, не настолько, как вы, — огрызнулся он вдруг. — Я не понимаю и не хочу разбираться, откуда магия берется у детей самых обычных простецов. И ведь процветает не усеченно, а во всей красе, завися лишь от прилежности ребенка. А в наших семьях рождаются эти недоразумения — сквибы не способные проводить магию. Должно быть, это наказание… — А мне показалось, что вы были добры к старушке, — заметила она чуть разочарованно. — Добр. Она часть семьи. Почему же мы должны отворачиваться от родственников? — Малфой говорил с ней, словно с пятилетней. — Ну и кто же хуже — маггловские выродки или сквибы? — бросила она с вызовом, попутно оглядываясь. А посмотреть ведь было на что. За совершенно непримечательными дверями крылась поистине королевская роскошь. Мебель, обитая зеленым шелком с золотым шитьем, позолоченные подсвечники и люстры, переделанные под электрическое освещение, в широкой арке, соединяющей гостиную и альковную часть, по бокам стояли малахитовые колонны. А на стенах, в рамах, покрытых от старости патиной — несколько утонченных панно из нефрита. Все это было настолько изысканным и дорогим, что предназначалось явно для одних глаз. — Я не являюсь поклонником ни тех, ни других, — выразился Малфой обтекаемо. — Но дети магглов, управляющие волшебством, безусловно, стоят на ступень выше детей чистокровных волшебников, не способные руководить магией. — Это комплимент? — Гермиона присела в мягкое полукресло и устало выложила руки перед собой. Она облокотилась о стол и стала ждать дальше, что же предпримет Люциус. Он демонстративно развернулся спиной к собеседнице, не удосужившись ответить на вопрос, посчитав его риторическим, и направился во вторую комнату, откуда дверь вела в уборную. Гермиона инстинктивно шарахнулась от идеально убранного ложа. Хотела окликнуть его, но Малфой скрылся за внутренними дверями. Входная дверь приоткрылась. Старушка заглянула с опаской, но тут же вошла с большим подносом в руках. Она принялась сервировать стол в гробовой тишине. — Доротея, послушайте, вы не обязаны угождать и унижаться ни перед кем. Каким бы благодетелем мистер Малфой не выступал. Вы не знаете его! — Гермиона решила на всякий случай завоевать доверие женщины, считая ее несправедливо униженной. — Вы дурно воспитаны, юная леди. Я приму сторону Господина Малфоя, если он привечает вас. Но это не мешает мне сложить собственное мнение. Вы корыстны и не испытываете к нему ни капли чувств. Я бы сказала, что вы его попросту не уважаете, — на щеках старушки загорелись алые пятна румянца, оказывается, она имела свое представление о том, чья сторона в данном случае страдает. — Вам бы мою заинтересованность… — Гермиона решила не пререкаться с зависимой женщиной. Внезапно хозяйка гостиницы засуетилась и бросилась прочь из комнаты, прекратив поток нравоучений, перемежаемых оскорблениями. Гермиона обратила внимание, что из уборной перестали долетать звуки воды из душа. Малфой вышел в белоснежном халате. Из ворота тоскливо выглядывала жилистая шея, острые ключицы. Под бледной кожей, тонкой как пергамент, просвечивала сеточка сосудов. Мокрые волосы висели сосульками, больше не скрывая, как в первый день, проплешин. Коричневые корочки кое где начали отделяться. А сквозь новую розовую кожу пробивался стеклянный ежик волос. К горлу подступил комок… — Ешьте, — нарушил он тягостную тишину. — Одному мне эту роскошь не осилить. А вы вряд ли завтракали чем-то, кроме кофе. Тонкая душевная организация не позволила. Гермиона села за стол и намазала ароматный ноздреватый хлеб маслом. Люциус разлил кофе и добавил сливок, не спрашивая ее предпочтений. А она завороженно следила, как он начал есть. Плохо скрываемую жадность во взгляде маскировали манеры. Он виртуозно орудовал ножом и вилкой, отправляя в рот малюсенькие кусочки пищи, тщательно ее пережевывал, промакивал губы салфеткой. Столовые приборы из серебра с витыми ручками выглядели в его ручищах игрушечными. Гермиона представила себе, как он вонзает устрашающий кинжал в шипящее мясо, только что с огня, и отрывает зубами кусок, а сок течет по подбородку. Но не успела она насладиться зрелищем настоящего, изысканного, долгожданного чревоугодия, приправляя его собственными бурными фантазиями, как он встал из-за стола, обошел его и навис над нею. Гермиона ухватилась за столешницу, не желая оборачиваться от страха. Наверно, Люциус нагнулся, раз тяжелое дыхание достигало уха, щекоча его. Он все еще молчал, не решаясь вступить и предоставляя ей великодушно задать тон вечера. — Вы не устали? — пролепетала она, не надеясь ни на что. — Я не собираюсь тратить много сил. Вы ведь не думаете бурно сопротивляться? Я бы еще поверил, защищай вы свою честь… — произнес он насмешливо уже с высоты роста. — А достоинство? — пискнула Гермиона. — Ваши достоинства я сейчас оценю… — напомнил он зловеще. С этими словами он скрутил ее словно фокусник, словно перед ним было существо не больше кошки. Бросил на кровать. Кровь стучала в висках, в голове шумело. Она не могла оторвать взгляд. Не могла забыться. Потому что будоражащий стыд не давал. В его действиях все было не так… Он широкими движениями освободил ее от чулок и трусиков, поднял юбку и развел бедра. Гермиона вновь смотрела на руки, сочтя их достаточно безобидным предметом для разглядывания. Но то, как его крупные пальцы сминали кожу, перекрывая ноги, как тонкие спички, тоже возбуждало. Она не привыкла к такому пристальному разглядыванию. Их с Роном постель была более пуританской, но и это не оказалось дном бездны. Получалось, падать в порочный омут можно целую вечность. Она больше не видела ни рук, ни лица, погрузившись в отчаянный огонь греха, где слова молитвы мужской язык выводит, выжигая на женской плоти. Ощущения выходили мучительными. Ведь она яростно желала, чтобы соитие не доставило удовольствия, но волны такого редкого в ее обиходе оргазма уже топили, вырвав бесстыдный стон. Она трепетала, подаваясь навстречу языку, взрывалась все новыми гранями чувственного восторга, ранящего сознание. Как же нетрудно оказалось любую женщину обратить в самку. Она больше не могла продемонстрировать свое недовольство. А предательское тело, идущее против разума, победило ее рациональный мир. Гермиона набралась смелости и приподняла голову, чтобы взглянуть на партнера и удостовериться, что это Люциус Малфой. Их глаза на миг встретились. Но этого хватило, чтобы он увидел горечь ее поражения, а она триумф желания. Яростная и короткая вспышка мужской страсти как раз неспособна была выбить ее из колеи. Правда, смотреть в глаза расхотелось, еще чего доброго заразишься этим азартом, но Люциус уже поворачивал ее на живот, побуждая встать коленями на край кровати. Постель оказалась достаточно высокой… А первое проникновение резким и бесхитростным. Она слышала пошлые шлепки бедер, переполненная, набитая до отказа собственной похотью, как будто смотришь жаркий сон, в котором у участника нет лица. Он все увеличивал амплитуду, полностью покидая лоно, заставляя ее зиять. И она стонала. Она изнывала в эти мгновения ожидания, когда же ее наполнят вновь. Казалось, что ее набивают не плотью, а новыми сакральными знаниями о этой жизни. — Я не могу-не могу-не могу… — застонала она, наливаясь какой-то свинцовой тяжестью. Левая грудь саднила, боль пульсировала, отправляясь в подмышку. Гермиона ужаснулась, что это могло сердце подвести. Но ощущения вышли слишком поверхностными, будто кожу оцарапали. Малфой бесцеремонно облокотился на ее спину, давя всем весом, несколько раз конвульсивно вздрогнул и звучно скрипнул зубами. Она догадалась, что и его посетило нечто подобное — удовольствие, мешающееся со странным дискомфортом, даже болью. Через миг он оставил ее, просто ушел, ничего не говоря, не спрашивая, тем более не целуя и не лаская, как будто воспользовался отхожим местом. Следовало поблагодарить, что он потрудился возбудить ее, а не взял силой. Вновь шумела вода, заглушая мысли. Она физически больше не могла думать о сексе с Люциусом. Слишком много всего уместилось в простой половой акт: собственная инфантильность и странное желание отдаться совершенно незнакомому человеку, только потому, что он знал, как это делается. Тонкая струйка семени ползла и щекотала бедро. «Беспорядок», — подумала она, приходя в себя. Больше слабость показывать нельзя, очевидно же — аудиенция окончилась. А теперь следовало разбираться с ее последствиями!