Антилюмион

Будущее человека заключено в нем самом; оно живет в нем в это самое мгновение. (Абрахам Маслоу)

Ну, а теперь, что ожидало его? Какое будущее? У них почти не было точек соприкосновения. И собственная авантюра уже не виделась такой удачной, как в первый момент после формирования в голове. Он приблизился к девчонке и наклонился к ее затылку. Волосы пахли пряно. Ореховые ноты аромата приятно было представлять рядом с собой при пробуждении. Кухню освещал фонарь с улицы, как нарочно, направленный прямо в окна. Он видел ее довольно отчетливо, но первое, что он узнал, — ее запах. Малфоя преследовало чувство, как будто рядом, в ее присутствии, открывали лавку сладостей. Что ж, на физической привлекательности партнера тоже неплохо строить зыбкую конструкцию взаимоотношений. Чего Люциус, в свою очередь, не мог сказать о себе. Он безусловно не являл собой предел мечтаний, от которого его отдаляли десяток бездарно проведенных лет. Интуиция подсказывала, что вернуться к себе прежнему вряд ли получится. Малфой примерился, как бы поднять ее, не разбудив. К сожалению, он не увидел такой возможности и прикоснулся губами к ее затылку. Немедленно его поглотили пасторальные фантазии, сменяющиеся словно в волшебном калейдоскопе. Он признался себе с удивлением, что наладить приемлемые отношения было бы очень хорошим началом чего-то большего. И все же он оставался в душе семьянином, чувствуя себя в условиях семейной кабалы намного комфортней, чем в вожделенной для многих свободе. Гермиона шевельнулась, подняла голову и взглянула чуть неуверенно, как и бывает со сна, когда ожидаешь, что реальность и фантазии сольются. Малфой не знал, что она представляла. Лицо ничего особенного не выражало, достаточно того, что на нем не отразилась немедленно досада. Он подхватил ее под руки и увлек за собой к дивану. Гермиона не собиралась сопротивляться. Она решила посмотреть, на что это будет похоже — их первое утро, наступившее посреди ночи. И их первый разговор, не относящийся к делу. Придавать ему слишком большое значение, почти судьбоносное, — смехотворный фатализм, но ей было интересно. Она видела контур лица, гротескно заполненного тенями. Игра света то представляла его почти мальчишкой, то выхватывала с другого ракурса, как на зло, все морщины. Малфой устроил ее поудобней в условиях гостинного диванчика. Он не требовал особой близости и всего лишь выложил ее ноги себе на колени. Удобный округлый подлокотник удачно лег под шею. Она улыбнулась. Лицо Малфоя, расслабленное, отдохнувшее, не напоминало те вечно недовольные, презрительные гримасы, запомнившиеся с детства. Она не сказала бы, что заносчивый, но моложавый Люциус выглядел привлекательней этого, до странного доброжелательного, хотя и заметно сдавшего. И все же разница в возрасте немного страшила. Она никогда раньше не замечала за собой фантазий на тему зрелого партнера. Но первое, что сделал Малфой в тишине, не удосужившись спросить ее согласия, разрушило любые планы, которые начинали формироваться в ее деятельном разуме. Дело в том, что Гермиона мысленно успела построить несколько сценариев развития диалога, где они поссорились, вовсе разругались, пришли к некоему компромиссу, заключили взаимовыгодный пакт и даже выдумали новый, совершенно фантастический выход из ситуации. Но физическое взаимодействие стояло в ряду бесчисленных возможностей на последнем месте. Он вдруг с ловкостью фокусника или просто бывалого ловеласа снял с нее чулки, ставшие воистину камнем преткновения за последние часы. — Что ты делаешь? — спросила она со всей строгостью. — Я не люблю этот атрибут дамского гардероба, на ощупь он ассоциируется у меня с чем-то не живым. И это особенно портит свежесть молодости. — Но ты же не собираешься… — она осеклась. — Хм, — Люциус уставился куда-то в стену, будто там крутили как раз горячее кино, о том, что имелось в виду. — Я достаточно трезво оцениваю свою привлекательность для тебя. Гермиону раздражало его пренебрежительное отношение. А вдруг он стал ей нравиться? К примеру, она не в первый раз цеплялась взглядом за его руки, совершенно не аристократические, но надежные и крепкие, руки, на которые хотелось опереться. Малфой отрешенно перебирал пальцы на ее ногах, сжимал ступни. Ему удавалось прятать их почти целиком, а Гермиона ощущала себя золушкой. — Тогда расскажи, что ты собираешься делать дальше со всем вот этим, — она показала мимикой крайнюю степень недоумения. — А ты? — Люциус внезапно вздумал поиграть в совершенно детскую игру. Но Гермиону не надо было упрашивать построить пространные умозаключения. Она любила продумывать до мелочей любые действия и ей не составляло труда высказать некоторые предположения. — Я подумала попроситься в Хогвартс и начать научную деятельность в какой-нибудь сфере. Там спокойно и привычно. И ситуация, в которой я доставлю тебе неудобство, видится мне с трудом, — выразилась она безопасно. — То есть ты думаешь, что в Хогвартсе тебя точно никто не подвергнет соблазну? — уточнил он деловито. — Я полагаю, что мальчики — не мой профиль. Мне скучно со сверстниками, — она запнулась. Изворотливый Малфой одним словом подвел ее к мысли, которую она боялась допустить. Неужели ей и вправду было бы комфортней рядом с человеком постарше. Возможно, сказывался преждевременный отрыв от родителей. Ведь она отошла от общения с ними добровольно и намного раньше, чем «заботливо» стерла им память. Чего стоили те каникулы, которые следовало проводить дома, но она так погрузилась в «чудесный» мир волшебства, что предпочитала ему Нору. Малфой как будто пропустил ее фразу мимо ушей и продолжил как ни в чем не бывало: — Здесь мы точно не останемся. Надо только попроситься к кому-нибудь, подключенному к каминной сети. Хотя я еще подумаю… — нагнал он тумана, встряхивая головой, будто отгоняя назойливые мысли. — Но разве ты, — она бессовестно перебила его, судя по застывшему в приоткрытом состоянии рту, — не можешь перенести нас? — Я вижу — впечатлил тебя! — Люциус усмехнулся. — Беспалочковая магия, в отличие от невербальной, точно имеет границы. И я их не изучал, ограничившись бытовым арсеналом, облегчающим жизнь. Ведь тебе должно быть известно, что палочку я не видел значительно дольше, чем сидел в тюрьме. — И правда! Но это — фантастика! — она даже на локтях привстала, боль в спине и затекшая шея прошли. — Но если подумать, то Рон умудрялся выполнять учебную программу с палочкой, скрепленной скотчем. — Возможно, это — порождение чисто мужского прагматизма. И если тебя это так заинтересовало, то дома ничто не помешает тренировкам, — отрезал он вдруг сурово. За окном, отмечая веху в разговоре, проехала машина. Свет фар, приглушенный жасминовыми кустами, обратил дом в жилище призраков. Близилось утро, раз магглы начали двигаться в спальном районе. В Лондоне она совсем не обращала внимания на машины ночью, а здесь тишина показалась разорванной на до и после, как и их разговор. На этом, Гермиона поняла, диалог и закончился. А бескомпромиссность всегда приводила ее в боевое состояние духа. Она убрала ноги с его колен и села, не глядя в его сторону. Такой расклад точно не мог ее устроить, хотя бы потому, что мальчишки чаще соглашались с ее доводами, а сопротивление она встретила впервые. Да и назвать его действия сопротивлением язык не поворачивался. Он просто не рассматривал иную перспективу. Будь Гермиона чуть романтичнее, представила бы себе, что нужна этому битому жизнью, ушлому мужчине. Но дело было как раз в том, что она и помыслить не могла о подобной ереси. Вдруг Малфой поймал ее одной рукой за руку, а другой ухватил за подбородок, бессовестно доминируя, пугая грубой силой. Но он не делал больно, хватка была настолько крепкой, насколько позволяла ситуация. Гермиона приняла вызов. Взглянула в глубокий ноябрьский туман его глаз и не вынырнула. Она почувствовала легкое вторжение легилименции, прониклась немедленно уважением к редкой способности. И увидела нечто такое, о чем предпочла бы не знать. Это трудно объяснить. Глаза безусловно зеркало души, но не до такой степени, чтобы отражать боль, ненависть, страх и интерес одновременно. И стремление, безумное стремление к странному слиянию намного выше материи. Люциус пытался прочесть отголоски чувств. Она задрожала на пике нервного перевозбуждения. Малфой несомненно вызывал в ней бурю эмоций, а качели ее отношения к его персоне раскачивались с такой силой, что она рисковала вылететь за пределы разума. О чем их так настойчиво просила профессор Трелони. — Ну хорошо, — он пожал плечами с постной миной, — ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое. И все! Вроде бы так жизнь немедленно наладится. Но ты заблуждаешься. Гермиона нахмурилась и посмотрела на змея-искусителя. Если он сейчас же объяснит, какое будущее их ждет и в какие приемлемые рамки его можно загнать, она готова была слушать. Малфой звучал убедительно. У него были веские причины не соглашаться с ее доводами. — Именно так я и думала. Потому что у меня не хватает фантазии или элементарный пробел в образовании, — призналась она со вздохом. — Тогда и у меня он есть. Но я могу предположить, что случилось нечто из ряда вон выходящее, требующее изучения. Возможно, ты заметила милых чижиков, образовавшихся как свидетельство закрепления брака? И это… — Ненормально! — перебила Гермиона с азартом. — А сразу сказать нельзя было? — Можно. Но я не придал значения этому недоразумению. На фоне твоего поведения все блекло. Ведь у тебя было такое странное выражение лица, что я предпочел тебя отпустить, — произнес он тихо и грустно, немедленно заставив переживать чувствительную собеседницу. — Но что-то мешает тебе снова? Я буду вести себя хорошо, — поторговалась она без энтузиазма, представляя, что снова ранит его, Малфой умел внушать чувство вины. — Скажем так, я предлагаю тебе честную сделку, честнее и прозрачней предыдущей. Поищем вместе объяснение такому сопереживанию. Избавимся от него, а потом и с браком покончим, чтобы не сойти ненароком с ума при разводе. Для этого переместимся домой. Попутно я разберусь с некоторыми делами. Все это займет время, но время, проведенное с толком, в счет жизни не идет, — закончил он на мажорной ноте. — Идет! — Гермиона протянула руку. У нее возникли некоторые сомнения в его честности, но исчезли — в том, что есть иной выход.