Антилюмион

Мне кажется, жить нужно так, будто каждый день последний. (Изречение неизвестного автора)

Утро еще не вступило в свои права. Светало по-летнему рано, значит ночь еще не кончилась. Последние сутки были не просто бесконечными, они не хотели выпускать из своих железных лап. Не потому ли, что еще ничего не придумалось? И вновь Гермиона становилась заложницей отношений. Спать где угодно, пусть стоя на одной ноге, оказалось предпочтительней попыток наладить диалог. Оказывается, господин Малфой действовал только по своему наитию: по нему отпускал, по нему же и приближал несчастную мышь. Осталось предложить немедленно воспользоваться общественными каминами в Атриуме, через которые в любой день слонялась толпа народу. А еще напомнить, что палочка у нее есть и жить она продолжает с Уизли, в отличие от собственной хозяйки. Гермиона не заметила, чтобы Малфой начал менять расстановку персонажей собственной пьесы. Они вновь восседали на маленьком, слишком строгом диванчике. Сна не было ни в одном глазу. Все вроде бы оговорено. Люциус молчал, глядя вперед. — Люциус, — она помедлила в ожидании реакции. — Я тебя слушаю! — он повернулся резко, всем корпусом, демонстрируя оживление. — Надо поспать… Мы рановато встали, — она вздохнула, не решаясь озвучить свою «ерундовую» проблему. — А мне еще надо забрать палочку у Рона. Вид у нее при этом был, как у сознавшегося поневоле преступника — немного испуганный дальнейшей перспективой. И не поругают и не похвалят точно, потому что палочку терять или забывать — последнее дело. Он вопросительно вскинул брови, перехватил ее за плечи и уложил в этот раз голову на свои колени, давая понять, что они стали — ближе некуда. — Мою палочку, — уточнила она, прикрывая рот ладошкой. — Да, м-м… Не думаю, что это слишком испортит твой день. Забрать стоит не только ее, но и твои вещи. Я не хочу предлагать тебе нафталин из прошлой жизни, — Малфой осторожно прикоснулся к ее волосам, демонстрируя нейтральное отношение к явной импульсивной глупости. — Ну, а я могу, по-твоему, таскать один и тот же образ подруги Мальчика Который Выжил из истории в историю? — спросила она в сердцах. — Должно же оставаться нечто незыблемое! — отвечал Люциус в тон поддевке. — Но, если честно, я тебе в этом не указ. Мне бы определиться с тем, кто я, кроме вполне очевидного — бывшего каторжанина. — Как ты думаешь, — она машинально взяла его за руку, — наша репутация погублена? Завтра Скитер наверняка настрочит пергамент достойный зельеварения — футов на семь, где у нас окажется значительно больше общего, чем на самом деле. — Между прочим, — Люциус усмехнулся, отвечая крепким рукопожатием, — в подписанном мной контракте есть пункт о публичности моей дальнейшей жизни, о предании огласке решений суда частично или полностью, в любой форме. И это не та судебная отписка, а предварительно составленный документ, о котором ты знать не можешь, ведь твоя персона не бралась в расчет. — То есть, тебе фактически развязали руки, и ты можешь делать, что душе угодно, а обсуждать это не имеют права? Все интересней! А ты и вправду можешь пролоббировать любую свою инициативу? — Смотря чего лишаюсь. Жизнь, Гермиона, покупается и продается, а любое движение поддается расчету математическими формулами. В мире цифр нет таких понятий, как мораль, всеобщее благо и прочая мишура гуманитарного подхода. Делая хорошо себе, я затрагиваю сложный механизм взаимосвязей. И совсем, кажется, не связанные друг с другом личности получают кусочек моих благ. — Сегодня сходим за моей палочкой, а потом перенесемся министерским камином. Думаю, злые языки еще вчера перетерли нашу внезапную неразлучную близость. Люциус усмехнулся. Причин полюбить и восторгаться этакой зазнайкой у него не было. А вот инициативных женщин по жизни встречалось — хоть отбавляй. И манера миссис Малфой (в девичестве Грейнджер) командовать его нисколько не удивила. Он лишь отметил мысленно, что войну за установление границ личного лучше повести без тяжелой артиллерии, ведь в девочке не было по сути ничего такого нехорошего, с чем невозможно мириться или хотелось бы избавиться немедленно. Ее, как и его самого, неминуемо испортила война, необходимость принимать быстро сложные и зачастую непопулярные решения, которые оправдывал ежечасный риск для жизни. И это во многом роднило их, несмотря на то что изначально оба оказались по разные стороны баррикад. Или как иначе она могла усмотреть всю ту подоплеку его шагов, которую озвучила в адвокатской речи? Ведь заказ обелить и выгородить чью-либо персону не всегда сопряжен с успехом. Люциус прислушался к молчаливому сердцу. Все его логические выкладки относительно Гермионы, себя и дальнейших радужных перспектив шли от ума, что не могло не радовать. Ему больше не хотелось гореть в мучительном пламени отмирания старого союза, основанного когда-то на любви. Ведь перспективу расставания он видел отчетливо. Только настоящая любовь может ранить с такой жестокостью… Спокойное сотрудничество с юной, амбициозной, увлекающейся, но уже не слишком идеалистичной подругой виделось спасительной гаванью, по которой лишь изредка пробегает рябь разрешимых противоречий. Но и это становилось лишь крошечным этапом в жизни. И что же такое немыслимое маячило следом за эпизодом с грязнокровкой Грейнджер (чей статус уже не вызывал ничего, кроме легкого раздражения, когда она бралась умничать), он не понимал, не видел. Скорее всего, его ждала жизнь на стыке двух миров, где он головой оказывался в изменчивом и торопливом мире магглов, в котором даже время шагало быстрее, не говоря уж о стремительном прогрессе, а ногами в старом, привычном, со своими заскоками мире волшебства. Остаток ночи Люциус провел на кухне. В свете настольной лампы он прикидывал на бумаге некоторые финансовые операции, требующие незамедлительной коррекции. Перед самым арестом не все счета удалось заморозить или перевести в другие банки. Исчезновение владельца на долгий срок могло негативно сказаться на доверии. А маггловские способы идентификации личности всегда казались какими-то чересчур занудными и ненадежными. Вероятность того, что аферисты из простецов достали его счета, заставляла волноваться не на шутку. Перед рассветом, в предвкушении чуда рождения нового дня, он вышел в крошечный палисадник, разулся и встал босыми ногами на землю. Удивительная энергия основы, лежащей подо всем сущим, наполнила его радостью. Люциус понимал, что его переживания — порождение разума. Но разве не все равно, с помощью чего достигается гармония? Даже мысли выстраивались сами собой. Она подошла неслышно. Встала рядом и шумно потянула воздух носом. Малфой нехотя обернулся, не из любопытства, а чтобы понять, сломается ли благостный настрой или ведьма окажется лишним звеном в цепи. Гермиона смотрела, как завороженная, на его босые ноги… Люциус проследил ее взгляд и усмехнулся внутренне. К слову сказать, посмотреть было на что. Бледные на фоне сочной зелени газона они казались мраморными. Мощные, наполненные вены извивались под кожей. Ступня и каждый палец четко очерченные, а не то, что бывает иногда — встречаются ноги совершенно невнятные, не цепляющие взгляд. А бывают такие, что их можно возводить в предмет культа. Случалось ему встречаться с почитательницами собственных ног, что весьма потешило самолюбие. — Можно мне постоять рядом с тобой? — спросила она нейтрально. — Изволь, — Малфой пришел к выводу, что лучше не отгораживаться. Все же он сам заварил эту кашу, приблизил девочку вместо того, чтобы просто отблагодарить чистой монетой и забыть. Нашлось бы еще триста способов вытащить нужную сумму из подземелий Гринготтса. К примеру, снимать доступными для понимания долями. А гоблины не дураки, лишних вопросов не задают. — Что я почувствую, если разуюсь? — спросила она весьма занудно. — Прохладную траву, — Малфой усмехнулся. — Я не делаю секретов из подобных мелочей. Молодая ведьма сняла обувь у газона, выставила туфли носами назад и только потом подошла. Она стояла прикрыв веки. Под тонкой кожей цвета лаванды видно было движение глазных яблок. Похоже, она сосредоточенно анализировала собственные ощущения, но лицо в целом выглядело расслабленным. И ее губы, и покрытые еле заметным пушком мочки ушей были форменным преступлением. Люциус ощутил голод сравнимый только с вампирской жаждой крови. Он не хотел больше повторения их первого секса. Тогда взять ее врасплох виделось оправданным шагом, сейчас стоило попробовать поцеловать ее. Просто поцеловать и почувствовать вкус губ. Проверить, жадная ли она до поцелуев, распускается ли в них словно бутон под солнцем, демонстрируя нежную сердцевину трепетного языка. Он наклонился и прижался к вожделенным губам, не трогая руками, нежно и невесомо. Девушка секунду помедлила, ответила на поцелуй сдержанно, отступила на шаг и открыла глаза. — Это — опасное занятие! Я грезила наяву… — У каждого свое… А она оказалась не так уж проста. К удивлению, юная супруга умела назначить высокую цену. Не совсем понимая, какую выгоду получит, она ввязалась в игру медленного узнавания. — Идем прогуляемся. Метро откроют совсем скоро, — резюмировал Малфой, не ставя своей целью вогнать даму в краску, а хуже того в ступор…