Антилюмион

Каждый человек имеет право на место, о котором будет знать только он… (Изречение неизвестного автора)

Гермиона проснулась свежей и отдохнувшей. Но так как ей не свойственно было спать в течение дня, предаваясь праздности, она с новой силой ощутила всю несуразность ситуации. Поведение Малфоя не вписывалось в обычные рамки. Вроде бы он не настаивал на близости, а эта самая близость наступала все чаще и неожиданней. Она не приносила особенного дискомфорта, не заставляла краснеть или испытывать новые желания. Она просто была, как данность. Ей стало интересно, когда вынужденное положение приобретет черты привычки, за которой и кроется настоящая стабильность. Она не желала больше спать. Малфой не вторгался больше в ее пространство, во сне он отлег в сторону и обозначал свое присутствие невесомым прикосновением локтя. Любопытство взяло верх. Гермиона осторожно поднялась и взглянула прежде всего украдкой на виновника ее нынешнего положения. Никаких радикальных перемен не произошло. Люциус вызывал определенный набор эмоций, нисколько не изменившийся. Она видела, что усталость почти стерлась с его лица, однако ни привлекательности, ни заманчивости персонажу это не придало. Значительно интересней было осмотреться и попытаться покинуть пределы очередного весьма экстравагантного узилища, в котором он, может быть, и чувствовал себя хозяином, а она точно — пленницей. Кроме сплошной стеклянной стены дом имел и глухие стены без окон. В одной из них нашлась незапертая дверь, даже чары накладывать не пришлось. Ее охватило чувство безысходности. Люциус Малфой не предполагал, что она трансгрессирует с порога куда-нибудь, скажем, в Хогвартс, Министерство или на Гриммо — в гости к другу, как и обещала. Картинка заворожила своей величественной первобытной прелестью. К озеру вела тропинка, мощеная камнем, но и она казалась природным образованием, а строгость геометрически правильного дома растворялась благодаря примененным цветам и обилию стекол, которые отражали в своей подслеповатой глади окружающий мир. Ее так и поманило взглянуть на воду поближе. Кроме того, в отличие от дома, в котором огонь еле разогнал странную прохладу, вся атмосфера за его порогом была пропитана теплом. Теплый камень, нагретый солнцем за день, так и излучал жар. Хвойный лес благоухал горячей древесиной и смолой. Голова кружилась, а странный кураж овладевал могущественными силами значительно древней разума. С восторгом она предалась инстинктам, которые, не успев вывести к незнакомой воде, немедленно потребовали скинуть юбку и белье — должно быть, для полного слияния с природой — и двинуться вперед. Темные воды обволакивали словно парное молоко, стирая границы перехода с воздуха. Она не вздрогнула, почувствовав какую-то опасность и пресыщение ситуацией только тогда, когда край рубашки пропитался водой, а ее уровень коснулся талии. Гермиона замерла. Ничего подобного пению русалок или иным губительным силам, способным затянуть под воду, не замечалось. Она опустила руки, позволяя пальцам погрузиться в тягучий плен, как тут к спине прижалось мужское тело. Малфой сплел свои пальцы с ее, беря их в замок. Его обнаженные руки красноречиво говорили, что он предпочел раздеться до пояса сверху (а может и снизу), что пугало. — Решила подпитаться энергией озера? Лучше не делать этого, не изучив место, — напомнил он менторским тоном на ухо. — Без тебя уже и шагу ступить нельзя! — посетовала она сварливо, но неубедительно для настоящей обиды. — Если ты заметила, — он повел руками по воде, создавая завихрения, заставляя ее почувствовать, как вода течет сквозь пальцы, — в доме намного холоднее, чем на улице. А вода слишком тепла, при том что озеро питают подземные ключи холодные, как лед. Это два полярных источника. Отрицательный — в доме, позволяющий сбросить напряжение, негатив и усталость, вызванные как магическим переполнением, так и истощением. Действие его в принципе необъяснимо. А на озере сошлись естественные геологические линии силы, образуя пик. И это, поверь мне, во сто крат опасней, чем удовольствие сброситься в неуютном доме. — Так зачем было раздеваться? — спросила она внезапно, погружаясь в хаос страхов. — По-разному… Тобой двигало желание оставить одежду сухой, что вполне закономерно для купальщика. А мне просто показалось жарко. Я снял рубашку, а вот брюки, к великому сожалению, не успел. Иначе следующим шагом ты бы нырнула. — И не вынырнула, — утвердила она, холодея от ужаса. — Кто знает?! — отвечал Малфой. — Хватит на сегодня. Он подтолкнул незадачливую пловчиху к берегу, чем вызвал очередную бурю стыда. Нейтральное отношение к обнаженному мужскому торсу никак нельзя было сравнивать с чувствами, вызываемыми голым по пояс снизу женским телом. И блуза не спасала. Тем более Люциус наверняка обратил внимание на белый флажок капитуляции, лежащий поверх черной юбки. — Люциус, надеюсь не надо объяснять, почему мы покинем озеро порознь? — она не настаивала, она умоляла. — Хм… Теперь я не уверен, что не поспешил с выводами… Малфой развернул ее лицом к себе. Гермиона готова была зарыдать и начать униженно умолять не трогать ее больше. Но он уже начал партию с уверенного прикосновения к ее обнаженной плоти. Ее словно поймали на крючок. Указательный палец бесстыжим образом был погружен во влагалище, не давая двинуться. Она и хотела сопротивляться, и азарт получить вновь удовольствие подступил душной волной. Скрывать от Малфоя борьбу противоположных чувств не представлялось возможным. Она стояла, атакуемая противоречиями нравственного толка. Только что, признавшись себе, что Малфой ее не привлекает, она успела прийти к мысли, что сексом с ним заняться можно. Тем более он вправе требовать удовлетворения на законных основаниях, но это не умаляло фиктивности и нежеланности самого брака, в котором супружеские обязанности превращались в настоящие постылые обязанности, а не радость. Но успела же она вообразить на миг удивительное блаженство вне разума, принадлежащее только плоти и усилиям умелого любовника. — Пожалуйста!.. — Пожалуйста, что? — он явно потешался. Но где-то между бровей уже рождалась легкая складка озабоченности. Он понимал, что сейчас, сломив сопротивление, получит безвольное, горячо ненавидящее его за удовольствие существо, а не женщину, не партнера. Она могла ненавидеть его. Пожалуйста, на здоровье! Но только не за то, что призвано приносить незамутненную радость. Гермиона протяжно выдохнула. Она была свободна. А мучитель отвернулся в противоположную сторону, позволяя натянуть вещи. Его рубашка лежала в траве, составляя ее юбке значительно более непринужденную компанию, чем хозяева друг другу. Она покинула озеро, ноги немедленно покрылись мурашками и полотенце она не удосужилась захватить, вновь удивляясь нагрянувшей глупости. Она кое-как натянула строгую юбку и обернулась, воображая, как Люциус будет себя чувствовать в мокрых брюках. — Люциус, — позвала она тихо. Он обернулся нехотя. Ссутулился и пошел навстречу, намереваясь обогнуть ее. Невыносимое чувство. Она не боялась, что муж проигнорирует ее существование, а вот основа ссоры почему-то выходила мучительной. У нее не было на сей раз четкого ответа и однозначного мнения. Хотела ли она секса, как такового, но отказала, или она непостижимым образом хотела именно этого мужчину? Удивительное единение, достигнутое для переноса в незнакомое место, заставляло переживать его чувства. Ведь и сам Малфой метался от неконтролируемого желания к вполне рассудочному. Ему вдруг захотелось, чтобы девчонка уцепилась за него, как за соломинку. Ему не нужно было раболепие, безвольная покорность или обожание на грани сумасшествия. Хотелось партнерства. Игры в равноправие взглядов, желаний. И все же желание как понятие присутствовало. Гермиона остановила его, прикоснувшись к груди. Словно впервые она разглядывала болезненно-исхудалые линии, взлет ключиц и почти полное отсутствие мышц. Уж в чем, а в полнокровии и красивом сложении ему раньше отказать было сложно. И сейчас формы имели идеальные пропорции. Он вновь накрыл ее ладонь своей, снял и поднес к губам. — Извинения приняты… — Но ведь это ненормально, не находишь? — спросила она, выпуская вступительную часть. — Не знаю. В принципе — да, — Люциус кивнул благосклонно. Внезапно скользкую беседу, в ходе которой оба решили признаться в полной некомпетентности в сложившейся ситуации, прервал голодный негодующий живот Гермионы, урчащий на всю округу. — Ты не голоден? — она не могла вспомнить, когда последний раз ела. А полное отсутствие признаков цивилизации и еды вместе с нею живо напомнили скитания во время войны. Ведь в палатке, если растопить печь, тоже было и сухо, и тепло, но отвратительная похлебка из сомнительных грибов портила и без того дрянное настроение похуже непогоды. — Идем в дом, — он накинул рубашку на плечи и подставил руку крендельком. — Я все еще являюсь хозяином не только нескольких домов, но и нескольких домовиков, чье служение никем не отменяется.