Антилюмион

Умри все живое при виде Малфоя… (Рифма от автора)))

— И все еще чего-то не хватает, — вздохнула она, покусывая нижнюю губу. Скудность формулировок с головой выдавала напряжение минуты. Не слова, а действия, ведущие, по правде говоря, в настоящую пропасть без дна, выходили на первый план. Люциус обнял ее, прижался лбом к солнечному сплетению, она дышала часто. — Говори! Сегодня я в твоей власти! Гермиона затряслась в беззвучном смехе. Люциус подумал, что у нее истерика. Она вскинула руки вверх, в одной все еще зажимая ножницы. Пот прошиб от ожидания удара куда-нибудь в уязвимую область шеи. С одной стороны, страшно не хотелось заканчивать жизнь так нелепо, когда она будто бы только началась. С другой, Люциус, как человек порочный, вкусивший смерти, мог понять ее желание разделаться разом со всеми проблемами. Не зря ведь в ее речи проскакивали абсурдные предложения — расправиться физически с ней. Тяжесть ситуации достигла точки невозврата. Он не видел, но по содроганиям ее тела, по звукам смыкания ножниц в гнетущей тишине понял, что ведьма что-то делает с собой. Если она ни слова не проронила — вряд ли калечилась, но как же невыносимо страшно было взглянуть. И все же он нашел в себе силы оторваться от ее тела, словно намагниченного. Гермиона предстала такой смешной, что удержаться было невозможно. И он захохотал в голос. Понимая одновременно, что может ранить ее, но этот шаг является однозначно частью ее плана. Вдобавок он представил, как мог выглядеть сам. Конечно он находился в более выгодном положении, чем когда стрижешь сам себя, но и парикмахер из миссис Малфой был явно никудышный. Она отшвырнула ножницы, те со звоном упали на твердые доски пола, и ударила его кулаком в плечо. По щекам, образуя целые реки, катились слезы. Малфой молча протянул руку и призвал орудие незадачливого парикмахера обратно. Всезнайка магического мира даже не удивилась очередному проявлению первичной магии. — Сядь, — он с силой водрузил ее на свое место. — Ты слишком много на себя берешь. Наша сила всегда будет в сотрудничестве, потому что взаимопонимания мы достигнем ой как не скоро. Давай, я помогу тебе… С этими словами он запустил пальцы в мягкие кучеряшки, в которых так здорово играло солнце, подсвечивая и делая почти медными, с разочарованием думая, что они были хороши, и довершил начатое. Девушка вдруг стала строгой, но и шикарной одновременно. Пожалуй, эту взбалмошную и странную леди можно было поставить рядом с собой. Алмазу не хватало лишь нескольких граней. И он поставил ее на ноги. Ничего не говоря расстегнул блузу, откинул в сторону. Нежно отряхнул прилипшие к шее волоски. Прошелся кончиком языка по соленым щекам. А затем, словно опрокидывая рюмку с дурманяще-горькой текилой, подломил ее, не встречая сопротивления, скользнул губами по нежной груди и поглотил твердую горошину возбужденного соска вместе с ореолой. Она должна была отвечать, а не воображать, что ей это все приснилось. Люциус понимал, что отдавалась впервые она не ему, а какому-то символу безысходности. Она покорилась власти мужчины как такового. Позволила этот безыскусный и быстрый любовный экзерсис. Получила к своему удивлению такое удовольствие, которое не испытывала прежде за годы практики. И не пожелала воссоединить любовника и секс с ним. Поэтому он присосался словно младенец, нашедший источник жизни, отчаянно желающий вкусить ее частицу. Она должна была проснуться и очутиться здесь и сейчас! Гермиона слышала его шумное дыхание, но уже не могла сосредоточиться, потому что нервные окончания, находящиеся так далеко друг от друга, породили цепную реакцию. Она почувствовала слабое, но все же удовольствие, тяжесть и сокращение, заставившие податься вперед. Люциус выпустил набухший разнеженный сосок, зажал его между основаниями пальцев, сминая маленькую грудь, как нарочно умещающуюся в ладони целиком, и принялся за второй с не меньшей яростью. Внезапно он бросил все, оставляя ее оглушенную и беспомощную, чтобы лишить обоих одежды. Как придирчивый скульптор обвел и очертил контуры ее тела, ненавязчиво направляя закинуть руки за голову, чтобы достать нежные беззащитные подмышки и вновь скользнуть по груди, собирая ее. Гермиона вздрогнула, словно очнулась. Ее ладонь коснулась щеки и сорвалась вниз, задевая плечо, шрам под грудью и на боку. Она не могла знать о них, значит, смотрела во все глаза, впитывая своего любовника, узнавая то, что следовало бы знать о муже. Кончиками пальцев, как будто стараясь не разрушить крылья мотылька, погладила головку. Он со смешком накрыл ее кисть и уложил руку на ствол, сжимая. А когда эта девственная разумом богиня совершила первое неуверенное движение, отпустил, обвил руками и прижался в поцелуе к приоткрытам в плаче губам, горьковатым на вкус. — Люциус, — прошептала она… — Да, это — я… Ситуация все еще вызывала смех. Он кувыркал разум девочки. Он все еще мог открыть чьи-то глаза и показать прелесть чистого порока. Потому что даже изощренные в искусстве плотских утех дамы получали нечто наподобие инсайта. Ведь он сотворил настоящий культ, наполненный искренним обожанием партнера. Он вкладывал нежность и азарт точной рукой ростовщика, бросающего золотые монеты на чашу весов, зная, что достигнув доверия, подобрав ключ к любовнице, получит свое сполна. — Видишь, как я хочу тебя?.. Жена моя! — прошептал он в самое ухо, прекрасно зная, что этот горячий ветер правильных слов сейчас же обратит ее в кипящую карамель. Гермиона больше не могла бояться. Не в ее характере было, ступив в пропасть, давать обратный ход. Она все еще не взяла бы на себя инициативу, но готова была обозначить покорность. — Но я… — Глупости! — он вновь поцеловал ее, не давая признать очевидное. Ведь она не собиралась отрицать наличие чувств, и он без зазрения совести сказал бы в ответ, что все еще не любит ее. Она, алея от стыда, собиралась признать страшное — свою некомпетентность. Люциус улегся, ловко подсекая ее. Гермиона сполна насладилась зрелищем власти. Ее глазам предстал не просто мужчина: красивый или нет, полнокровный и мускулистый, или худощавый и белокожий, взрослый или юный. Она видела перед собой божество, только что сдавшееся ни милость победителю. Она выиграла! Не было больше ничего, кроме просящего, выматывающего взгляда, как будто сама жизнь его зависела от ее действий. И она приподнялась и приняла его, так просто, как единственный ключ подходит к замку. Гермиона уперлась руками в грудь Малфоя настолько замкнутая на нем, что не отдавала себе отчет — это он руководил ею, создавая очередной шедевр языческого культа тела. Она тянулась и тянулась губами, чтобы ощутить на вкус его дыхание, выпить до дна. И он дозволил ей припасть в поцелуе, ощущая ее страсть более материальную, чем губы и язык, тяжелое ускоренное дыхание сквозь стон, разгоняя соитие до безумной скачки. Гермиона валилась в изнеможении, несмотря на поддержку крепких рук, впивающихся в бедра. Она уже не могла упираться и возвышаться горделиво, только лежать на партнере и пить его яростный поцелуй. Ей казалось, что время остановилось и огромные шестерни вселенских часов уступают шуму крови и стуку сердца в ушах. Они все еще были слиты воедино. Отдышавшись, она смогла продолжить свое долгое восхождение, медленно и плавно. И, кажется, ему нравилось. Как и ей нравилось все больше. Налитая кровью, как сочная слива соком, она пульсировала при каждом прикосновении к его коже, к жестким завиткам волос у основания члена, пока движения не стали неконтролируемыми и хаотичными. Гермиона обрушилась в свой собственный сложносочиненный оргазм, ужасаясь, с какой по сути легкостью тот достигался в партнерстве с Малфоем. Пока Гермиона рушилась в свои бездны, Люциус вновь застал ее врасплох, ускоряя темп. Это было желанно и нет. Через край, почти болезненно, ноги сводило. Но в теле, минуя разум, уже включилось что-то иное. Последние конвульсии в попытке то ли уйти, то ли сблизиться, чтобы ничего не раздражало, обрушили ее в стремительный водоворот очередного удовольствия, мешающегося на сей раз с удовольствием партнера. Ей показалось, что она отключилась. Но Гермиона тут же пришла к закономерному выводу, что мыслит, а значит — существует. Да и внимательный взгляд Малфоя сканировал ее похлеще рентгена. — Ну что? Стоило оно того? Как по-твоему: стоит ли тратить столько сил ради такой малости? Гермиона с усилием перевалилась и легла на спину, не замечая, что промахнулась мимо разнообразных меховых подстилок. — Да! — крикнула она так громко, что эхо еще долго ходило по комнате.