Антилюмион

Мужчины хотят секса каждый день. Пока не встретят женщину, которая хочет секса каждый день. (Очевидно, это была шутка)

Гермиона поняла, что утоление ненасытного аппетита этого мужчины действует на нее не разрушающе, а скорее наоборот. Она узнала себя с другой стороны. С удивлением обнаружила, что, если секс и являлся чисто механическим набором действий, в нем можно достигнуть мастерства. Ей открылись недоступные доселе стороны процесса — изобретательность и разнообразие. Да и рутинные моменты наполнены были таким обожанием предмета, что невольно заражаешься. Следом за этим научным открытием, подкрепленным многочисленными экспериментами, она совершила следующее. Сомневаться в этом постулате не приходилось и раньше: Люциус любил только себя. Секс — не любовь… На какой-то жалкий миг ей показалось, что так он выражает свои чувства, пытаясь не изменить своей природе. Более глубокие переживания совсем бы противоречили устоям бывшего магглоненавистника. Но он наглядно продемонстрировал свою способность приспосабливаться и переворачивать ситуацию в угоду себе любимому. Если он нуждался в сексе, считая его повседневным ритуалом, в выборе партнера особой разборчивости не проявлял. Супружеская жизнь стала напоминать затягивающий вязкий мед — вроде бы и сладко и гадко. Потому что, увязнув в нем, уже не взлетишь. Хотя Гермиона толком и не понимала, какой искренности хочет! Они не вели политических диспутов. Люциус и словом не обмолвился о несправедливости власти, желании вернуть былое влияние и положение в обществе. Ему стали совсем не интересны перемены магического мира. Малфой с головой ушел в свои маггловские дела. В качестве взаимодействия, кроме секса, разумеется, они избрали поиски законного выхода из положения. Разбор старинной литературы указывал на то, что связи, возникшие между ними, были с точки зрения Магии нерушимыми. И везде, как нарочно, Магия выступала не набором явлений, не энергией, которую можно концентрировать и аккумулировать для своих нужд, вроде вечного двигателя, а сущностью вроде Бога. Маггловская версия о том, что браки свершаются на небесах, особенно закрепленные церковно, соответствовала представлению магических первопроходцев как ничто другое. Это говорило о неиссякающей религиозности волшебников. И совершенно не отвечало на вопрос. Наоборот, раз за разом они оказывались в тупике.

***

— Зачем ты делаешь это? — спросила она внезапно. Гермиона лежала на животе, обнимая подушку. Вокруг пенились, подобно волнам бурного моря, скомканные одеяла, простыни и покрывала, сбитые очередным нетривиальным любовным опусом. — Я хочу тебя… — Люциус смотрел в потолок. — В таком случае, я здесь, — она протянула руку и по-свойски ухватила обмякший член. — Да уж. Ты всегда здесь, — его тон показался капризным. — Мне сопротивляться? Поиграем? — спросила она наигранно весело. — Зачем? — Люциус повернулся к ней лицом. — Твоего согласия мне вполне достаточно. — Знаю! Она смотрела сквозь своего любовника, буквально мучаясь вопросом, можно ли называть его так пафосно. Это был сексуальный партнер. — Знаешь, что мне пришло в голову? — вдруг оживилась Гермиона. — Мы слишком рьяно питаем эту связь. Нам надо отдалиться. — Опять ты за свое?! Лишаешь меня сладкого. Разве тебе не нравится? Я принуждаю тебя? Люциус перевернулся, сел и уставился на упругую девичью попу. Что-то в этом было не то… Он не мог отрицать очевидное. Ведьма была великолепна! Она как раз находилась в той поре юности, когда проявляются все лучшие черты. Подростковая угловатость уходит, уступая мягкому совершенству. (А в голове не прибавляется). Она не была дурочкой. Напротив, ее энциклопедические знания могли смутить любого непосвященного. Но ему хотелось иного, и не материнской заботы. Безусловные проявления внимания он не замечал вовсе. Ему хотелось другого. Ей не было интересно ничего, кроме секса или развода. Она не видела его как человека. Скорее, как механический источник удовольствия. Единственные моменты, когда она оживала. И Малфой с ужасом вспоминал, что видеть смятение, страх, анализ будущего, попытки просчитать его или привыкнуть к внешности вызывали значительно больше положительных эмоций. Он укорял себя за свою слабость, за неистребимый грех сластолюбия. Но дело, в итоге, было не совсем в нем. Ему не удалось перевести с помощью любимого занятия отношения на новый уровень, где бы существовала близость не только и не столько телесная, но и духовная. А ей этого не хотелось. Не нужно. Она оценила лишь физическую составляющую. Люциус хотел… Чего? Неужели… любви? Если понимать ее, как истинную заинтересованность в жизни и развитии объекта любви. Личности партнера. То, чего как раз не было! Она не мешала делам, не портила жизнь скандалами. В Малфой менор переехала молча. Согласилась даже, что домик у озера годится скорее для медового месяца, чем для настоящей жизни. Но только стоило поискам информации зайти в тупик, как что-то в ней сломалось. Ее будто лишили любимого дела. Она могла читать и перебирать книги сколько угодно, но без удовольствия обретения новых знаний. А секс, каким бы удачным не выходил, точно не приближал их к развязке фарса. Напротив, чем больше она его хотела, тем меньше в нем обретал Люциус. Гермиона довольно сносно могла определить, куда направилась стрелка барометра его настроения. Она не зря задавала свой вопрос. То есть он явно не получал то, что желал на самом деле. Но, учитывая, что она больше всего на свете хотела свободы, желания становились диаметрально противоположными. Миссис Малфой наверняка бы удивилась, услышав признание в любви от своего мужа. И Люциус решил приписать свои умозаключения страху несостоятельности. Ведь, если ведьма хотела секса, он мог дать его, сколько душе угодно… И он оттолкнул ее ногу, погрузил пальцы в разгоряченное полное семени влагалище. Жена вертела попкой, подавала навстречу, как кошка в гоне. А он дразнил клитор жестко и быстро, вновь самозабвенно трахал ее с помощью пальцев и совершенно не хотел наблюдать — хорошо ли ей. Потому что уверился, она была убеждена, что дает единственное нужное. И это было ужасно! Нарциссу он вспоминал редко. Незадолго до окончательной размолвки они делили супружеское ложе реже, чем в начале отношений, но всегда чувствовали счастье и удивительное единение. А любовницы, вспыхивавшие то и дело на жизненном пути ловеласа Малфоя, выгорали, как метеоры, оставляя красивый след обожания. Они прекрасно понимали, как и он, что вместе у них будет краткий миг слияния, напитанный всеми чувствами в один момент — на пике оргазма. И этого вполне достаточно. Поэтому ведьма и показалась такой знакомой и удобной, когда они разделили ложе первый раз. На том и стоило остановиться. Люциус чувствовал нарастающее напряжение, готовый сорваться в любую минуту. Но импульсивным подростком, кончающим при виде обнаженного женского тела и эротических сцен, он был так давно, что осадил себя немедленно. Выдержки хватило еще на пару минут вдумчивого секса, ведь скорость фрикций можно было высчитать, как любимую партию на фортепьяно. Будь ей хоть чуточку интересно, можно было бы пробежаться по спине, как по клавишам и предложить угадать даже не произведение, а какие эмоции оно рождает. Но юная ведьма не очень хорошо разбиралась в музыке и смысле подобных усложнений для того, что и так просто и понятно. — Да, Люциус, да, — заскулила она куда-то в подушку. — Ты волшебник! — Не льсти мне, — буркнул он, отдаваясь во власть мучительной вспышке семяизвержения, заставляющей даже мышцы лица складываться в гримасу страдания.