Антилюмион

Главное — будьте героиней своей жизни, а не жертвой. (Нора Эфрон)

Но только стоило окончательно упасть духом и смириться, что любви в этом союзе не будет, а союзу не будет конца, как ведьма решила сыграть на его поле. Она подумала, очевидно, что в искусстве плотской любви шагнула на следующую ступень и решила потешить его самолюбие, вновь позвав в учителя. На то она и была Гермионой — великой заучкой и всезнайкой. Ей вдруг взбрело в голову развивать беспалочковую магию. Эту дисциплину пытаются внедрить на последних курсах Хогвартса, зачастую безуспешно… Потому что результат достигается соединением магии и воли напрямую, через высоковольтную дугу самой души. А сухая теория гласит, что заклинание все же присутствует в цепи, как средство. И получается вновь обучение невербальному колдовству. Редко кому удается вернуться в детство со слепой верой в чудо и желаниями такой силы, что формируется первичный выброс. Гермиона бросила на стол несколько книг и чихнула от поднявшейся пыли. Люциус учтиво сдвинул финансовый отчет в сторону и взглянул на нее мельком. Увлеченная делом, она была во сто крат прекрасней, чем стонущая под ним в животном порыве. Это он мог играть на ней, как на тонко настроенном под себя инструменте, очаровательную музыку высоких сфер, а получать в ответ фальшивую высокую ноту оргазма. Взяла бы для разнообразия и удивилась произошедшему или разозлилась, прямо как сейчас. Хуже того, она наверняка пришла посетовать, что в очередных запыленных фолиантах, годных лишь на растопку печей, ничего не нашлось по магическому браку. Они отправились в Малфой-менор на самом исходе лета, когда первая шумиха, поднятая ее внезапной отставкой, захлебнулась, так и не начавшись. Скиттер от злости, должно быть, съела свое Прытко-Пишущее перо, но магический контракт о неразглашении личной жизни мистера Малфоя, как и всех, кто входил в его интересы, работал. Она пыталась анализировать, каким способом Нарциссе удалось получить всеобъемлющий развод, отвод от фамилии и сына протащить с собой. И впрямь выходило, что она кричала на базарной площади! Но, если ведьма и думала воспользоваться чужим опытом, то тактично молчала. А Малфой давно понял, что бывшая жена настолько окрепла, чтобы перестать существовать за счет их союза. Она точно могла поступать с собой, как заблагорассудится. И Драко он перестал чувствовать, как только тот взял на себя руководство большим кораблем по имени Малфои. Именно тогда и сам Люциус освободился настолько, что условности использования магии отошли на второй план. Он по праву мог назвать себя человеком свободной воли. А три весьма свободных человека скорее пойдут в разные стороны, чем станут тянуть одну упряжку. Следовательно, к сожалению, один из них или оба находили прелесть в зависимом положении. Малфой боялся признаться себе, что зависим в их союзе именно он. Как будто сам загнал себя в очередные застенки и позабыл, куда дел ключ. Она тоже мучилась поисками по-своему, не отдавая себе отчета, что является тюремщиком. Что все попытки скрасить быт сексом, хорошими ровными отношениями, совместной работой лишь маскируют решетку камеры. — Нашла что-то новое? — спросил он осторожно, машинально поправляя короткие волосы. — Я обнаружила, что все эти книги по теории и практике магии не дают ответ на вопрос, как обойтись без палочки. Но здесь все по полочкам разложено! Должно же работать?! — она распахнула томик Безусловной условности магии — книжицу, напускающую едва ли не больше тумана, чем было в голове до того. — Научить тебя? — отвечал он ровно. Новая затея сулила провести много времени вместе с интересом и пользой. Возможно, они нашли бы наконец способ понять друг друга. Или отпрыгнуть, как того хотела новая жена. Опять же по средствам достижения ускользающего, призрачного взаимопонимания. Малфой начинал потихоньку признавать правоту за ней. Недаром вторая жена отчаянно желала его бросить. Они тонко чувствовали гнилое нутро собственника, превращающего человека в свою игрушку. Но то, с каким упорством он старался полюбить новую игрушку, ломая себя, возрождаясь и умирая, тоже было достойно внимания. Разглядеть это могла только любящая женщина, а миссис Малфой его не любила. Подобная любовь, в отличие от мезальянса, не укладывалась в ее сознании. — Научи, сделай милость! — она улыбнулась и засветилась обычной радостью, возникающей при слове учеба. — Тогда ты должна сказать мне, для чего тебе нужен этот опыт. У тебя ведь есть палочка! — спрашивал он бесстрастно. — Ну и что? — в глазах загорелись недобрые огоньки, она уперла руки в боки. — Скажи еще, что мое происхождение не даст мне продвинуться в изучении предмета! — Не происхождение, а положение вещей, — утвердил он, уставая на глазах. — Чего ты хочешь добиться? — Глобально? — спросила она с подначкой. — Глобально — я как раз догадываюсь… Всеобщего блага! А я тебя спрашиваю о сиюминутном, — Люциус рассердился, но оценил ее юмор. Гермиона не склонна была шутить и чужих шуток не понимала, но ей удалось развиться в этом направлении до уровня весьма тонкого сарказма, не от хорошей жизни, как водится. В ответ он перенял от нее практику неутешительного самоанализа, заставляющего девушку совершенствоваться. Душевные самокопания заводили его в дебри философии, выставляя многое нейтральное в черном цвете. — Не знаю. Я хочу избавиться от клейма, — проговорила она словно мантру, устраиваясь поудобней в мягком кресле. — Усилием воли? — Малфой приподнял одну бровь. — В этом что-то есть. Проблема в другом — отметины парные. — То есть, тебя все устраивает?! — по выражению лица было понятно, что задумывается она о такой возможности впервые. — Но ты ведь предполагал, что афера изживет себя сама. И нужна она для одной финансовой операции. — Да… — А теперь что изменилось? — от веселья и всепонимания она перешла к настороженности. — Я привык к тебе, — буркнул он невнятно. — Ты стала такой же частью жизни, как рассвет или воздух. Гермиона округлила невольно глаза от ужаса. Она не верила своим ушам. Так и только так мужчина признается в любви, когда не может по каким-то причинам сказать напрямую. А Малфой и не мог. Не в его характере было рассыпаться перед пигалицей, выскочкой, которую он соизволил удостоить высокой чести стать Малфой. — Хорошо! — она вскинула руку в знак того, что дальше углубляться нет нужды. — Я хочу поймать и понять свою магию. — У тебя нет магии. Магия как магнитное поле или природная радиация. Я уверен, что простецы очень скоро оседлают и ее с помощью науки. А тебе даны всего лишь способности от рождения пользоваться ею. Так возьми и воспользуйся простыми благами, которые она преподносит. Как ребенок, способный проводить магию, если хочет яблоко, то обрушивает к своим ногам все дерево. Гермиона прищурилась и приблизилась к его лицу, она будто впервые разглядывала человека, с которым провела достаточно много времени. Услышав его слова, она будто позабыла о книгах, оставленных на поверхности широкого стола. Они сидели по одну сторону но в разных креслах. Гермиона протянула руки и ощупала нос, щеки брови, как слепая. Прикоснулась к губам в невесомом поцелуе, так похожем на те несколько удивительных поцелуев узнавания, когда они еще ничего не знали друг о друге. И Малфой боялся спугнуть ее, боялся прижать, как никогда раньше. Ведь и так выдал себя с головой. Ему показалось, что в ее нежности был зашифрован положительный ответ. Но ведьма углубила поцелуй, вызывая химические реакции совсем иного толка. Она не хотела делиться возникшими соображениями: ни к чему пришла относительно беспроводниковой магии, ни относительно его и своих чувств. Изменилась ли она в одночасье? Задумалась ли, прозрела? Весьма странно было бы предполагать, что Гермиона не думает. Но выводами она делиться не спешила. Просто встала на колени, расстегнула и спустила брюки и белье, любуясь эрекцией. Ее порыв выразить покорность потерялся в самой абсурдности действий. Она не восторг выражала его умственным способностям, не закрепляла любовь, а напоминала, что в этом он точно может на нее рассчитывать. И Люциус получил расчетливо порцию личного и больше ничьего удовольствия. Фелляция так и находилась на последнем месте в списке ее предпочтений.