Антилюмион

Терпенье и труд все перетрут. (Пословица)

Гермиона всерьез занялась освоением беспалочковой магии. Малфой, сделавшийся вдруг магглопочитателем, предпочитал называть ее беспроводниковой. Они проводили почти все время вместе, хотя до этого едва встречались, благо площади огромного дома позволяли не докучать друг другу. Если бы не противоречащее предыдущим соглашениям настроение Малфоя, он почти исполнил условие жены и оставил ее в покое. Гермиона забросила адвокатскую практику и углубилась в науку доступную ее пониманию. Она ожидала всплеск интереса от коллег, но никто из них не посмел и пикнуть после того, как от главного скандального магического журналиста реакции не последовало. А Гарри давно предупредил Рон. Старый друг-спаситель магического мира немедленно рванул в бой, но Рональд Уизли вдруг продемонстрировал чудеса прагматизма, попросив никак не реагировать, чем вызвал едва ли не больше удивления, чем поступок Гермионы и странные притязания Малфоя на главную грязнокровку всея Британии. Библиотека старого родового гнезда позволяла находить новое для себя и в нумерологии, и в зельеварении. Она могла копошиться в теплицах. Могла написать труды по изобразительному искусству разных эпох. И все это без пристального внимания законного мужа. Гермиона сама искала его, когда понимала, что настало время подтверждать ее принадлежность к фамилии, то есть удовлетворять сексуальные потребности супруга. Поначалу ей казалось, что Люциус ни о чем другом не думает: если он не занят работой, то непременно не прочь совокупиться. Но теперь, когда они нашли общее дело, которое без ироничных и толковых подсказок Люциуса шло значительно хуже, чем с ними, Гермиона обратила внимание, что и секса хочется значительно меньше. То есть раньше обоих преследовало что-то наподобие наваждения. Она с приобретением опыта не стала бы умалять эту сторону жизни. И плотские желания испытывала вопреки своей воле и логике. Но, кажется, именно небольшое усмирение аппетитов ненасытной Гермионы доставляло ему во сто крат больше удовольствия, чем удовлетворение его собственных потребностей в сексе. Они начали много разговаривать, спорить. В ораторском искусстве Люциус — человек со змеиным языком — также мог многим дать фору. А Гермиона, поднаторевшая в дискуссиях благодаря своей профессии, могла толочь воду в ступе бесконечно и весьма доказательно.

***

Одним прекрасным вечером, после сытного ужина и порции вина с видом на прекрасный увядающий парк, когда сам Бог велел закончить его в горизонтальной плоскости, Гермиона вдруг произнесла благодушествуя: — Люциус, знаешь, что я подумала?.. — Ну откуда я могу? У меня после того отрезка жизни стойкое отвращение к легилименции! Сам не применяю и другим не советую. — Я совершенно тебя не хочу! — продолжила она как ни в чем не бывало. Солнце еще не село, приятный прохладный ветерок пробегал по кронам деревьев, позолоченным лишь местами. Он шевельнул начинающие отрастать кудри. — То есть?! Он собирался оскорбиться. Человек с таким самомнением просто не должен был пропустить обидное высказывание мимо ушей, но на душе внезапно стало так тихо, как будто вся обычная сумятица исчезла разом. Прошло всего пару месяцев, а они как будто прошагали целый жизненный путь. Мысли относительно их совместного будущего улетучились. Он собирался, но не мог утрудить себя вопросом, что делать дальше и как отреагировать. Впечатление, что назойливая рана впервые перестала ныть и свербить, ошарашило его иной степенью свободы, нежели когда-либо раньше. Теперь как раз было начинать бракоразводный процесс и смотреть, что из этого выйдет. Миссис Малфой опомнилась и спохватилась извиняться. Можно было сослаться на алкоголь. Но от ее внимательного взгляда мало что ускользало, если она уделяла внимание предмету. Предмет ее хлопот с ежиком самой настоящей седины, крупным породистым носом, выделяющимся на так и не округлившемся вновь лице, высоким рельефными скулами и жилистой шеей сидел, глядя на нее чистыми глазами младенца, только что узнавшего, что подарки под елку кладут родители. Не захотят — не положат. А их размер напрямую зависит от поведения чада. И Гермиона внезапно преподнесла ему самый дорогой и желанный подарок, которым могли воспользоваться оба — свободу мыслить и принимать решения без оглядки на долги и обеты. — Не может быть, — она в задумчивости теребила губы. — Сними, пожалуйста рубашку так, чтобы было видно печать. Люциус возражать не собирался. В их союзе именно Гермиона руководила спасательной операцией, пока он бессовестно наслаждался собственной революцией в области мировоззрения, мировосприятия, душевности и осознания чувства любви. Птичка на спине Люциуса отличалась большей статичностью, чем стриж-холерик на боку Гермионы. Зимородок обычно вертел головой, расправлял крылья, спал, сворачивая голову под крыло, и довольно вяло, в отличие от хозяина, реагировал на внешние раздражители. Стриж тоже со временем перестал охотиться за воображаемой мошкой, появляясь то на пятке, то загораживая крылышками интимные места. Казалось бы, ему-то что… Гермиона с опаской тронула знак и острый выступ лопатки. Малфой повел плечом, подумывая доказать, что относительно секса она поторопилась. Но любопытство брало свое. — Что там? Исчез? — нетерпеливо спросил Люциус. — На месте, но он совсем не такой. Не живой. Выглядит, как татуировка. Ты ведь не против тату? — произносила она торопливо. — У меня осталась метка. Ее бы я свел, но это никому пока не удалось. Давай лучше найдем твоего «воробышка». Он наверняка будет сопротивляться дольше, — предложил он миролюбиво. — Сопротивляться чему? — Гермиона прищурилась. — Очевидному! Я думаю, мы можем начать процесс развода. — Потому что я впервые отказала в близости? Не думала, что тебя влечет только это, — она задорно подбоченилась. — Гермиона, из тебя вышла великолепная жена! Ты прекрасно обо мне заботилась. Я был в раю. Именно поэтому я тебя и отпускаю. Нельзя при жизни наслаждаться райским блаженством. — Люциус Малфой, ты — ханжа! Так и скажи, что разлюбил меня, — пыхтела она в ответ. — Но я никогда не утверждал обратное… — Ах, да… И верно, — она вдруг стихла. — Мне тоже ничего, слышишь, ничего не нужно. И я совершенно точно не люблю тебя. — И никогда не любила, — он посмотрел на свои ухоженные ногти. Гермиона и здесь настигла его, ухватила своими тоненькими пальчиками его крупные кисти, сжала и подержала некоторое время, не призывая смотреть в глаза. — Так чего же мы тогда убиваемся? — спросила она справедливо. — Ни в коем случае! Люциус ухватил ее за подбородок и глянул в глаза. Впервые за многие дни ему было интересно, что там происходит внутри. Осталась неуверенность. Гермиона, как истинная женщина, могла воспылать чувствами сию секунду. И все пошло бы по новому кругу. Она думала о будущем, представляя его расплывчатой, но радужной картинкой, в которой не было места ему. В груди отчаянно защемило. Он ухватился за сердце и потерял сознание.

***

Жизнь вернулась к господину Малфою довольно скоро. Он пропустил только свою госпитализацию и пару деньков безмятежного забытья, в которые по его венам, не принося пользы, пролилось море маггловских лекарств. Он разлепил веки и зажмурился вновь от казенной белизны всего на свете вокруг. Белые стены переходили в белый потолок, белое белье, а поверх него не менее белые руки. Мысленно мистер Малфой определил положение ног под одеялом, раздет он или гол, чувствует ли спину, которая, к слову, затекла. Он пошевелил пальцами и услышал противный писк. В комнату, протирая глаза на бегу, влетела молодая женщина в медицинской форме. Она поздоровалась, слушая ответное приветствие, сжала запястье, так, что он почувствовал собственный пульс, и засобиралась куда-то. — Клариса, у вас на бейджике так написано, подождите. Два слова. Где я и что со мной? — Королевский госпиталь Лондона, — она улыбнулась. — Вы потеряли сознание. Ваша бывшая жена приняла правильное решение доставить вас сюда, потому что мы и сейчас не можем поставить диагноз. Ваше состояние не основано на дисфункции органов и систем… — Не трудитесь. Это — нервный срыв, — он усмехнулся. — Может быть, мне перейти в разряд выздоравливающих и съесть большое зеленое яблоко? И, — он на секунду призадумался, — увидеться с моей бывшей женой. — Обещаете вести себя хорошо? — она погрозила пальцем. Люциус посмотрел с интересом в ее приветливое лицо. Русые волосы стянуты в тугой хвост, черты правильные и удивительно глубокие глаза. Он присмотрелся повнимательнее, желая определить какого цвета у нее глаза, хотя раньше его мало беспокоили подобные мелочи. А были они глубокого синего цвета, почти чернильного. — Я клянусь, никакая бывшая жена не собьет меня с толку, если я получу свое яблоко!