(не)безвозвратно

      Он, чуть сгорбившись, сидит ко мне спиной. Маленький, хрупкий, будто просвечивает в лучах рассветного солнца. Мне даже не нужно подходить ближе, чтобы с уверенностью сказать: полными горечи глазами он рассматривает свои руки. Светлая, словно прозрачная кожа. Изящные тонкие запястья. Красивые длинные пальцы. Он каждый раз злится, когда я целую их один за другим, но уже не пытается вырвать ладони, едва я дотрагиваюсь до них губами.              Подхожу вплотную и крепко обнимаю, прикоснувшись чуть шершавой щекой к его нежной коже.              — Ты колешься, — ворчит он, но не уклоняется. Только прячет ладони между голых коленок.              — Не успел побриться. Прости.              Целую его в висок, ощущая слабый аромат шампуня. Тут же ластится как котенок, и я тыкаюсь носом сначала за ухом, потом мягко веду вниз по шее и перехожу на выглядывающее из-под ворота рубашки плечо.              — Что хочешь на завтрак? — тихо спрашиваю, вновь касаясь губами его уха. Кончик чуть краснеет, и я улыбаюсь и хочу его подразнить. Кончиком языка провожу вдоль ушной раковины, прикусываю аккуратную маленькую мочку.              — Куро, хватит, — чуть ведет плечом, но не противится, когда я даже не думаю прекращать. — Щекотно.              — Вот я, кажется, на завтрак съем тебя, — отвечаю и забираюсь ладонями под рубашку, плавно ведя по его теплому животу.              Кенма расслабляется, прикрывает от удовольствия глаза и подставляет под мои поцелуи шею.              — Обожаю, как ты пахнешь, — шепчу и чувствую, как меня ведет от ощущения его гладкой кожи под моими губами.              Руки плавно скользят вниз по его бокам. Чуть притормаживаю и сжимаю крепкие бедра, а затем дальше, пока его ладони не оказываются в моих.              Кенма распахивает глаза и замирает.              — Не надо, Куро, — просит, как и всегда. Теснее сжимает колени, не давая мне перехватить свою ладонь, но знает: бесполезно.              Сплетаю наши пальцы и подношу его кисть к губам. Кенма тихо вздыхает и пытается отвернуться, только я не позволяю.              — Зачем… — начинает он, но я не даю договорить.              — Затем, чтобы ты наконец запомнил раз и навсегда: я люблю каждый кусочек твоего тела, каждый его миллиметр. Каждый шрам на твоих ладонях. Люблю тебя всего, Козуме Кенма.              Переступаю одной ногой и сажусь на скамью лицом к нему. Кенма поднимает свои огромные янтарные глаза, смотрит на меня пару секунд, но не выдерживает долгий контакт и снова утыкается взглядом в коленки. Не плачет. Выплакал свое в тот день, год назад, когда впервые увидел забинтованные в гипсе руки. И потом, сев за любимый рояль, на котором не мог сыграть.              — Козуме-сан, я прошу вас, не плачьте. Это еще не приговор, — пытаюсь успокоить, но сам понимаю, что сейчас мои слова звучат как жалкое оправдание. — Ваш сын очень молод и быстро восстанавливается. Операция прошла успешно. Мы назначим ему курс реабилитации сразу, как только снимут гипс и швы.              — Но… — из-за рыданий женщина едва в силах связно говорить. — Кенма… он ведь… играть… Он больше не сможет играть?              В тщетной попытке утешить муж крепко обнимает ее за плечи.              — Вероятно, так, как прежде, уже нет.              Не могу обманывать, давая ложную надежду, хоть и ненавижу себя за то, что правда хлещет по сердцу матери хуже хлыста.              — Все бытовые функции после курса реабилитации он сможет выполнять практически без помех. Но лучезапястный сустав пострадал слишком сильно, плюс были задеты нервы, — продолжаю и физически ощущаю тяжесть каждого слова. — Мне очень жаль, но вероятность, что ваш сын сможет вернуться на сцену, как профессиональный пианист, минимальна. Однако обещаю вам, Козуме-сан, я вложу все силы в то, чтобы Кенма вернулся к нормальной жизни.              — Давай поедим, а потом ты сыграешь для меня. Ладно?              Держу его ладони к себе близко-близко, так, что мое дыхание обдает кончики тонких пальцев. Паутинки белых шрамов выделяются даже на светлой коже, и я помню каждый из них наизусть. Кенма мнется, куксится, а я продолжаю водить губами по мягким подушечкам, пока он наконец не кивает, молча соглашаясь.