(не)безвозвратно

      — Босс, Терушима у нас. Ждем вас.              — Еду, — коротко сообщает Лев и жмет на отбой.              До полупустого склада в порту он добирается практически за десять минут. Вокруг ни души. Над Токио сумерки, и городское небо почти без звезд. Внутри склада слабый свет одиноко висящей на голом проводе лампочки — внутри Льва бушует огонь.              Едва приблизившись, Лев без церемоний бьет рукояткой зажатого в руке пистолета — без разбора, наотмашь, куда-то в лицо — отчего человек перед ним падает на пол, как был — привязанный к стулу. Стонет хрипло сквозь зубы, а после отхаркивается, пачкая и без того грязный бетон плевками крови, в которой виднеется выбитый зуб.              — Поднимите его, — приказывает Лев стоящим поодаль Инуоке и Шибаяме.              Когда стул возвращают на место, Лев шагает вплотную и тут же впивается Терушиме пальцами в глотку, давя на кадык, отчего его и без того теперь покалеченное лицо становится красным. Терушима пытается засмеяться, дерзко, назло, но боль в челюсти и нехватка воздуха заставляет машинально сщуриться и заткнуться.              Льву хочется лично услышать ответ на вопрос: зачем Терушима отдал приказ расправиться с Яку, но понимает, что чистосердечное вряд ли последует. Он вместе с главой Нохеби разобрался в причинах, разнюхал, вышел на след, натравил подручных ищеек. И вот добыча в его руках. Еще брыкается, как рыба на суше у кромки воды. Ему бы поиграться, помучить, но пытки не в его вкусе.              Он хочет банальной мести. Око за око. Мараться нет смысла, исход все равно один.              — Привет от Яку-сана, тварь.              Приставляет холодное дуло ко лбу и спускает курок без колебаний.              Инуока позади вздрагивает и чуть округлившимися глазами смотрит на кровяные пятна и прилипшие мерзкие сгустки содержимого черепа Терушимы у себя на брюках. Льву сейчас не до жалости, но он ставит в памяти зарубку — поговорить с Соу, помнит еще себя пару лет назад, когда был таким же зеленым и шуганым, прибившись к Яку.                     В больничном коридоре холодно, Льва трясет. Парнишка, что привез его сюда — Инуока, из «свежака», на Яку от силы месяца два работает, — метнулся за кофе, но Льву кажется, что даже бутылка чего-то крепкого ни тепла не даст, ни нервы в порядок не приведет.              Шинобу, кажется, умер на месте, а Яку везли до госпиталя едва ли не по частям и вот уже второй час оперируют. Лев, русский наполовину, на два фронта — и Будде, и Иисусу молится, хоть ни в какого бога раньше в жизни не верил. Лишь бы Яку выжил.              Инуока приносит огромный стакан с горячим кофе, буквально пихает в дрожащие пальцы Льва и молча садится рядом.              — Я ни разу вслух не сказал, что люблю его, — зачем-то признается Лев, и не столько Инуоке, сколько озвучивая внезапно вспыхнувшую в голове мысль.              — Хайба-сан, ваши чувства и без слов ясны, даже я заметить успел, — успокаивает Инуока и замирает, соображая, не ляпнул ли лишнего. Одним из правил в доме Яку-сана был запрет на пересуды о личной жизни главы Некома, в том числе и о Льве, конечно.              — У тебя есть любимый человек, Соу? Есть семья?              Лев вертит в руках стакан, стеклянным взглядом пялится в коричневую гладь кофе, по которой кругами расходятся помехи от капнувшей с носа слезы.              — Нет. Ни того, ни другого. Я сирота.              — Я тоже… был, пока Яку не встретил. Он мне всех заменил: и родных, и друзей, и любимого. Он не может вот так умереть.              Лев срывается и ревет: некрасиво, растирая вперемешку слезы с соплями, хныча, утробно рыдая. Боль откуда-то из центра груди рвется, выворачивает наизнанку. Инуока плюет на вероятное нарушение субординации, обнимает Льва за плечи, а он словно того и ждал — утыкается Инуоке лбом в грудь, продолжая рыдать в голос, весь сжимается, будто спрятаться хочет — с габаритами Инуоки вполне позволительно. Инуока гладит Льва по спине, прям как маленького, ощущая ответственность, и истерика Льва постепенно начинает стихать.                     — Куда едем, босс? — уточняет Инуока, садясь за руль. Легкий мандраж все еще изредка пробирает, но, кажется, Льву гораздо труднее, несмотря на внешнее спокойствие. Всплеск адреналина мучает отдачей, втоптав весь запас сил куда-то на уровень земли под ногами.              В зеркало заднего вида Инуока смотрит на босса: глаза закрыты, следы плохо вытертой крови на красивом, но бледном лице, галстук свободно болтается на шее. Растекся по сиденью, весь осунулся, будто неделю нормально не спал. Впрочем, Инуока вполне допускает такую возможность. Вряд ли после аварии Лев хоть ночь спокойно провел.              — Сначала домой, умоюсь, переоденусь, — едва шевеля языком, отвечает Лев и устало потирает глаза. — А потом в аэропорт, первым рейсом летим в Фукуоку.                     Когда копы сообщают, что авария произошла совсем не случайно, Лев едва удивляется. Он рассказывает им все, что знает. Что позволено рассказать. Остальное он возьмет в свои руки.              Новость о неудачном покушении на босса Нохеби приходит всего неделю спустя, а через день Лев набирает личный номер Сугуро Дайшо, договариваясь о встрече, и в мозгу зреет план. Хоть Дайшо далеко ни друг, ни коллега, ни даже хотя бы мало-мальски знакомый, враг у них очевидно общий, а это, как известно, крепко сближает. Дайшо отдает Льву пост вакагасира и фактически возвращает часть власти в Некома, чему бывшие прихвостни Яку до странности рады.              А на счетчике жизни Терушимы Юджи запущен обратный отсчет.                     Фукуока встречает теплым ветром, запахом моря и щемящим сердце чувством. Из окна такси Лев глядит на тихие волны и почти засыпает. Настороженно дремлет. Инуока аккуратно толкает его, когда они добираются до коттеджа — неприметного, отдаленного от других за деревьями и невысоким забором. Чуть взбодрившись, Лев торопится в дом, оставляя чемоданы на Инуоку, и проходит насквозь, выбираясь на широкую веранду.              — Я дома.              Подходит со спины к широкому креслу, нагибается и упирается носом в пахнущую родным запахом макушку. Опускает руки на плечи, сжимает крепко, улыбаясь куда-то в волосы, и физически ощущает, как дышать становится легче, свободнее, глубже. Как пружина в груди расслабляется, плавится от нахлынувшего тепла и исчезает совсем.              — Наконец-то. С возвращением.              Яку ведет ладонями по стискивающим его рукам Льва, подставляет лицо под мимолетные, по-домашнему мягкие поцелуи то в лоб, то в щеку, и без вопросов все понимает.                     — Лев, я не буду прятаться в чертовой Фукуоке, пока ты подставляешься, гоняясь за Терушимой!              — Я, блин, жалею, что вообще тебе рассказал. — Лев трет лоб, которым уже об стену биться готов, споря с Яку. — Тебе покой нужен, Мориске. Понимаешь? Тебя с того света, считай, вытащили. Ты, блять, в коме валялся почти неделю. Так что да, я буду гоняться за ебучим Терушимой, а ты поедешь восстанавливаться в Фукуоку.              — Посмотрите на него, босс-молокосос, — парирует Яку, но тут же сдается при виде въевшихся под веками Льва темных кругов и красных от недосыпа, стресса и, Яку уверен, обильных слез глаз.              Лев опускается на корточки возле постели Яку, кладет голову ему на колени и цепляется за все еще бледную, но теплую руку.              — О том, что ты жив, знают только самые доверенные из Некома и Дайшо. Я не хочу подвергать тебя новой опасности, Мориске.              Лев подносит его ладонь к лицу и нежно целует кажущиеся маленькими на фоне собственных пальцы.              — Когда Терушима будет мертв, а ты полностью поправишься и начнешь нормально ходить, мы подумаем над твоим грандиозным возвращением к жизни.              Лев улыбается, когда Яку снисходительно смотрит на него чуть сверху, и мысленно обещает себе почаще повторять Мориске, как сильно он его любит.